Избранные произведения - Амброз Бирс

Уверен, что наш Святой Патрон радовался, глядя на то, как столь большое сборище людей напивается и наедается до отвала. Сколько же они поглощали. Боже правый! Просто нечеловеческие количества пищи! Но это еще что! А сколько пили! Право, я думаю, если бы каждый житель здешних гор привез с собой по бочке, и тогда бы они были осушены, все до одной. Но женщинам, похоже, пиво не нравилось, а девушкам — в особенности. По местному обычаю, парень, прежде чем выпить, передавал свой кубок одной из девушек, а она, чуть пригубив, морщилась и отворачивалась. Я плохо знаком с женским нравом и не могу с уверенностью утверждать на этом основании, что столь же воздержанны они и в других отношениях.

После пира парни затеяли игры, в которых выказывали свою ловкость и силу. Святой Франциск! Какие у них мощные руки, ноги, шеи! Как они прыгали, как боролись между собой! Ну прямо медвежьи бои! От одного этого вида меня охватывал страх. Мне казалось, что они вот-вот раздавят друг друга. Но девушки наблюдали за игрищами спокойно, без страха и волнения, то радуясь, то прыская со смеху. Дивно мне было также слышать, какие голоса у молодых горцев: запрокинет он голову да как загогочет, и эхо отдастся от горных склонов и загудит в теснинах, словно вырвалось из глоток тысячи демонов.

Первым изо всех неизменно оказывался сын зальцмейстера. Он прыгал как олень, дрался как бес и ревел как дикий бык. Он был настоящий король молодых горцев. Я видел, что многие из них завидуют его силе и красоте и втайне ненавидят его; но обходились они с ним почтительно. Глаз нельзя было отвести, когда он изгибал стройный стан в прыжке или в беге, когда, стоя в окружении других, вскидывал голову, точно настороженный олень, и глаза его сверкали, щеки рдели, густые кудри золотились. Прискорбно, что гордыня и страсть нашли приют в таком прекрасном теле, созданном, казалось бы, для прославления своего Создателя.

К вечеру настоятель, зальцмейстер, преподобные отцы и гости из наиболее именитых уехали восвояси, оставив молодежь пить и танцевать. Мне долг велел задержаться и помочь брату келарю разливать из большой бочки пиво для разгулявшейся публики. Молодой Рохус тоже остался. Не знаю уж, как это случилось, но вдруг вижу, он стоит передо мной. Вид надменный, взгляд недобрый.

— Это ты, — спрашивает, — тот самый монах, что оскорбил давеча весь приход?

Я осведомился кротко — хотя под монашеской рясой и ощутил греховный гнев:

— О чем это ты?

— Будто не знаешь! — проговорил он высокомерно. — Запомни, что я тебе скажу. Если ты еще будешь водиться с той девчонкой, я тебя так проучу, что ты не скоро забудешь мой урок. Вы, монахи, склонны выдавать свою дерзость за добродетель. Знаю я вас, меня не проведешь. Учти это, молодой рясоносец, юное лицо и большие глаза под капюшоном не послужат тебе защитой.

И повернувшись ко мне спиной, удалился. Но я слышал в сгустившейся темноте среди криков и песен его звучный голос. Меня очень встревожило, что этому наглецу приглянулась миловидная дочь палача. Уж, конечно, его интерес к ней был бесчестным, иначе бы он не разозлился на меня за то, что я был к ней добр, а, наоборот, поблагодарил бы. Мне стало страшно за бедное дитя, и я снова поклялся перед Святым нашим Патроном, что буду неустанно оберегать и защищать ее, ведь недаром же он совершил для меня чудо, заронив мне в душу восторженную к ней жалость. Подвигнутый этим дивным чувством, могу ли я не выполнить возложенного на меня долга и не спасти твою душу и тело, о Бенедикта?

12

Продолжаю мой рассказ.

Парни навалили на костер хвороста, так что пламя взметнулось высоко, осветив луг и окрасив алым стволы деревьев. Танцоры расхватали девушек и стали изгибаться и кружиться парами. Святые угодники! Как они топотали, и вились волчком, подбрасывая шляпы и высоко взбрыкивая ногами, и кружили своих дам, оторвав от земли, будто это не увесистые деревенские девахи, а легчайшие перышки! Как гикали и гоготали, словно в них вселились все демоны здешних мест, я уж подумал, хоть бы появилось стадо свиней, чтобы черти вышли из двуногих животных и переселились в четвероногих. Все упились темным пивом, которое по силе и горечи может считаться воистину дьявольским напитком.

Вскоре их охватило пьяное безумие, завязались драки, парни бросались один на другого с кулаками, а то и с ножами; в воздухе запахло убийством. Тогда сын зальцмейстера, стоявший в стороне, вдруг прыгнул в самую гущу дерущихся, ухватил за волосы двоих и с такой силой ударил друг о друга головами, что у них хлынула кровь из носа, и я уже решил, не иначе как он проломил им черепа, будто яичную скорлупу; но, видно, головы у них были непробиваемые, потому что лишь только он их отпустил, они тут же снова взялись за старое, и хоть бы что. Но сколько они все ни шумели и ни орали, Рохус все же в конце концов заставил их утихомириться, и это показалось мне, жалкому червю, героическим подвигом. Снова грянула музыка, запиликали скрипки, взвыли свирели, и парни в изодранной одежде с разбитыми в кровь лицами пустились в пляс как ни в чем не бывало. Ну и народ! Не избежать им лап Брамарбаса и Олоферна.

Не успел я еще толком прийти в себя от страха, который внушила мне угроза Рохуса, как мне пришлось испытать страх еще больший. Рохус отплясывал с высокой красивой девушкой себе подстать — настоящие деревенские король с королевой. Они выделывали такие прыжки и повороты, и притом с такой грацией, что все ими любовались и дивились. На смуглом лице его дамы играла чувственная улыбка, глаза глядели бойко, словно бы говоря: «Видите? Я покорила его сердце!». И вдруг Рохус оттолкнул ее, словно бы с отвращением, вышел из круга танцующих и крикнул приятелям:

— Пойду приведу красотку себе по вкусу. Кто со мной?

Оскорбленная партнерша посмотрела на него с бешенством, черные, ее очи полыхали, как язычки адского пламени. Но ее ярость только рассмешила пьяных парней, и раздался громкий хохот.

Рохус выхватил из костра горящую ветку и, размахивая ею над головой, так что искры сыпались дождем, крикнул снова:

— Ну, кто со мной?

И пошел, не оглядываясь, под сень соснового бора. Другие парни тоже похватали горящие ветки и двинулись вслед за ним. Темный бор поглотил их, только издалека слышны были их перекликающиеся голоса. Я стоял и смотрел в ту сторону, куда они скрылись. Вдруг ко мне подошла высокая смуглянка и зашипела на ухо, так что горячее дыханье обожгло мне щеку:

— Если тебе дорога дочь палача, поторопись и спаси ее от этого пьяного негодяя. Ни одна женщина перед ним не устоит!

Боже! До чего ужаснули меня ее слова! Я, не колеблясь, поверил ей, но, страшась за судьбу бедной Бенедикты, только пролепетал: