Тропою волков - Анна Хисматуллина

в траву, сраженные сыплющимися со всех сторон стрелами. Кто не погибал сразу - становились добычей беснующихся рыжих тварей. Земля насквозь пропиталась густой кровью, человека и зверя.

Все закончилось, как-то, сразу. Чернаш лежал на траве, среди мертвых побратимов, чувствуя, как остатки жизни истекают из разверстых ран. Псы нервно скулили, обнюхивали друг друга и тела убитых. Солнце потихоньку уходило к краю, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Если бы не две стрелы, торчащие пониже локтя, Чернаш попробовал бы поднять валяющийся рядом, окровавленный нож кого-то из ребят. И воткнуть в глаз первой же клыкастой шавке, что попробует полакомиться его мясом.

Но пятнистые не торопились его добивать - или ждали хозяйского приказа? Залитые кровью глаза с трудом различили склонившееся над ним бледное лицо. Цепкая рука схватила за волосы, приподняла голову. - Этот живой... добить? - хрипловатый голос, с чужеземным говорком, резал слух.

Второй - больше привычный уху - равнодушно бросил: - Сам решай, мне он без надобности... хочешь - псам отдай. Или сам съешь! - говоривший рассмеялся собственной шутке. Первый обидчиво отмолвился: - Тебе без надобности, а нам и того пуще. Говорил - княжеских мало будет - выходит, в заблуждение ввел? Нехорошо это, Сагир!

Сагир, с иноземельного означало - сабля. Значит, варвары в гости припожаловали. Жаль, князя уже не предупредить! Названный Сагиром помолчал, немного: - Не ввел - сам не ожидал, что вся дружина припожалует. Видно, слухи какие до князюшки нашего долетели, раз уважил. Не серчай, зубастый, возьми, вот! А псы твои хорошую службу сослужили - надо же - столько народу за раз положить. Зазвенели пересыпаемые монеты. Названный Зубастым, уже добродушнее, проворчал: - Вдругорядь проверяй, сколь кораблей к тебе идет, и кто на них гости. Мне тоже, лишний раз, шкурой рисковать... пускай драная, да своя!

Сагир хохотнул, коротко - точно пес гавкнул. Пнул ногой Чернаша, прямо в раненый бок. Тот стиснул зубы. - Не окочурился еще? Лежит тут, беседы наши, умные, слушает - ишь, какой! - Да пускай слушает - поделиться не с кем... или боишься, оживет, да сбежит, к себе, на корабль? Грести-то, все равно, нечем - стрел в нем, что иголок в еже!

Голоса казались то громче, то тише. В траве, прямо перед носом, приземлился крупный черный жук. Чернаш отчаянно позавидовал счастливому летуну. Ему бы сейчас крылья - из последних сил, а долетел, прямо до князя, рассказал... веки тяжелели, опускались, сами собой. Раны уже почти не болели; откуда-то, из далекого далека, слышался раскатистый смех побратимов и властный голос Виташа, зовущий поскорее взойти на палубу.

Жук, шустро перебирая лапками, вскарабкался на неподвижное лицо, тронул усиками застывшие ресницы. Немного подумал, расправил крылышки и с жужжанием взлетел. Псы валялись на траве, вытирали морды и лапы от крови, зализывали себе и друг другу свежие раны. И ждали приказа старшего.

Наконец, они его получили. Стая накинулась на еще теплые тела, с ворчанием забираясь мордами под неудобные железные кольца. Наливалось звездной чернотой синее небо. С высоты за кровавым пиршеством равнодушно наблюдала круглая, желтая, как переспевшая дыня, луна...

Глава 6. Похищенная

Румяные пироги - яблочные, малиновые - отдыхали под вышитым полотенцем. Добрый дух стоял на всю избу. Никто в Хорошейке не стряпал пирогов лучше старой тетушки Ветлы. Местные хозяюшки и тесто на совесть замешивали, и в начинку клали те же ягоды-грибы. А выходило то, да не совсем!

Старая мастерица лишь посмеивалась: поживите, мол, с мое! Не такому научитесь... а шел тетушке, ни много, ни мало, девятый десяток. Двоих дочек она схоронила еще по молодости, а следом и любимого мужа, в недобрый час повстречавшего на лесной тропе толстую черную гадюку. Чем-то не угодил чешуйчатой безобидный деревенский лесоруб - то ли, дорогу не уступил, то ли поклониться забыл, как водится, при встрече. А может, на хвост наступил, ненароком, не со зла.

Больше тетушка замуж не вышла; вела, потихоньку, нехитрое хозяйство, управлялась в огороде, пекла пироги, да пышные белые калачи, на зависть соседям. И угощала всех, кто заглядывал попроведать. Добрую женщину Хорошейкинцы любили за незлобивый нрав, старались подсобить, кто чем горазд. - И-и-и... не плачь, милая, не плачь, хорошая! - морщинистые руки гладили густую русую косу, дрожащие плечи. - Может, отыщется еще твой ладушка; ты, прежде срока-то, его не хорони!

- Беда случилась, тетушка, чую! Нет больше моего хорошего, родимого! - Жива всхлипнула. - Пусто в сердце, черно совсем. Две седьмицы, как не видно его, не слышно; а я ему рубаху вышила, маками, думала - к свадьбе подарю... И правда - будто сквозь землю провалился пригожий Соколик - и любмца-коня его, белого, как снег, тоже никто с того вечера не видел. Жива ночами не спала, лежала на широкой лавке и прислушивалась: не раздастся ли вдалеке знакомый стук копыт.

Мать и подруги утешали, как могли; соседние парни прочесывали окрестные леса, с охотничьими собаками. Но даже пуговицы с одежды не нашлось; ни конского следа, ни человеческого. Может, речные мавки залучили к себе красавца-парня? Или лесные духи увели, напоили ядовитым медом диких пчел? И бродит теперь по невидимым тропам красавец Соколик, водит за собой, в поводу, призрачного белого коня. И заблудшим путникам незримо указывает путь домой...

Хрипло взлаял во дворе старый теткин пес - Трышка, и тут же умолк. Скрипнула дверь в сенях. На пороге стоял, щербатенько улыбался, незнакомый рыжий парень. За спиной его маячило трое дюжих молодцев. Жива, поначалу, не удивилась - тетушкины пироги славились и в соседних селениях. Гости у доброй женщины не переводились. Да не с пустыми руками шли - везли, кто огурцы, особой засолки, кто копченую на ольховом и яблочном дыму щуку, или жирного гуся.

Только эти пришлецы кланяться хозяюшке не спешили. Руки к печному огню не протянули, как водится у вошедших под чужой кров, в доказательство мирных намерений. - Поздорову, добрые молодцы! - тетушка проворно, забыв про больные ноги, поднялась с лавки. - Как раз, к пирогам подоспели, горяченьким! Только, не серчайте уж, на старую - не припомню вас, никак. Чьи же будете, из Зареченских, или далече?

- Издалече, бабушка, - рыжий быстрым, лисьим взглядом, обшарил избу. Посмотрел на Живу, усмехнулся краем рта. - Меня Стежком кличут, а это братишки мои, названые - Щегол, Верняк, да Замай! Крепыши растянули губы в улыбках, а у Живы сердце зашлось больными толчками. Стежок... где слышала она это имя?