Тропою волков - Анна Хисматуллина

рог и сжимает рукоять кожаного бича. Скоро здесь будут люди из деревни, надо продержаться... Бич хлещет по оскаленной пасти, рычание сменяется истошным визгом. Пятнистая тварь кубарем летит по обагренной траве, трет лапами разорванную морду.

Но с двух сторон уже подходят другие. Огненно-красная, с темными пятнами, шерсть блестит на солнце, черные хвосты нервно подрагивают. Первого Любим успевает встретить ударом ножа под челюсть - клыки другого смыкаются на ноге, повыше щиколотки...

Тонкая лучинка в расщепленном железном светце почти догорела. Теплая, душная темнота пахла выпеченными с вечера хлебами, рыбной похлебкой, сушеными травами и лихорадочным жаром больной плоти. Любим умирал; молодое тело долго боролось с ядом и сжигающей лихорадкой, но сил больше не было. Он с трудом повернул голову. Рядом с ним, положив голову на лавку, прикорнула усталая мать.

С вечера, закончив хлопотать у печи, она сменила измученную долгим бдением Жилку, строго-настрого велела ей идти спать. Потом возилась с немощным сыном: обтирала его горящее тело тряпицей, смоченной в холодной колодезной воде, поила жиденьким целебным киселем, шептала молитвы.

Приглаживала теплой ладонью мокрые от пота русые вихры, нежным голосом напевала колыбельные, что поют малым детям. Любим выпростал руку из под укрывавшей его перины, потрогал обсыпанную ранней сединой голову. Мать открыла глаза, точно толкнул кто в спину.

- Чего ты, сыночек? Давай водой напою, родимый... или молочка хочешь, с медом, теплого? Любим качнул головой. Знакомые, с детства, предметы - большая беленая печь, строгие лики богов, в углу, старинная резная прялка, переходившая в семье из поколения в поколение - то расплывались перед глазами, то обретали пугающую четкость. Боль в раненой ноге, под толстой повязкой, утихла; будто острые зубы разжались.

- Ничего не хочу, матушка... сейчас бы на речку, с ребятами... язя половить! - Какой тебе язь, птенчик ты мой! Вот вжиль потянешь, отпущу тебя рыбачить - и поймаешь своего язя. Да самого большого! Домой принесешь, я тебе ушицы сварю... поспи, хороший, поспи, родной... Мать ворковала, точно пела, гладила и гладила мокрую голову. А добрые ясные глаза темнели, наливались черным горем. Любим потерся щекой о шершавую теплую ладонь, пахнущую хлебом и покоем.

Уже из окутавшей его сонной темноты он прошептал, совсем неслышно: - Матушка, а Стежка нашли? Рыжего, щербатого... он Сермяжа старого сгубил, волком обернулся... говорил, с Рыбацкого они пришли... Мать обнимала его, качала на руках, точно малое дитя, с тревогой вслушиваясь в слабеющий шепот.

Подоспевшие на прозвучавший рог мужчины нашли в траве мертвого Сермяжа, с разорванным горлом, жестоко растерзанного пса и израненного Любима, сжимающего в руке окровавленный нож. Было ясно, что кого-то из нападавших он сумел достать - но мертвого хищника рядом не оказалось.

Напуганное стадо пришлось собирать до темноты, почти половина коров была перерезана, без всякой жалости. Еле живого сына принесли домой, на руках. В горячке, он лепетал что-то про рыжую собаку, ставшую человеком, порывался бежать к покинутому стаду. Осматривавшие мертвые тела охотники качали головами: решили, было, что в здешние леса вернулись давно исчезнувшие волки. Но следы зубов на растерзанных коровьих тушах говорили иное: на стадо напали одичавшие собаки.

На всякий случай, прочесали соседний лес, обыскали все, до последнего взгорка и оврага. Но следов - волчьих, или собачьих - так и не сумели найти. Пущенные по следу псы трусливо поджимали хвосты и льнули к хозяевам. Страшный случай только придал силу тревожным разговорам - дескать, здешние места попали в немилость лесным духам.

Припомнили и старинные местные легенды - если из леса исчезают волки-хранители, в него приходит беда. Не зря же, минувшей зимой, неведомые хищники забрались в хлев к бобылю, живущему на отшибе деревни, прирезали коров и собак. А потом и самого хозяина обглодали, точно куренка - только кости голые остались. Подумали деревенские сперва на медведя, либо рысь. А вот теперь и посреди бела дня беда пришла; летом, когда зверью в лесах сыто, да раздольно.

Страх поселился под крышами домов, цепким вьюном разросся по деревне; матери больше не отпускали детей в лес одних. Местные волхвы окуривали дома, коровники и хлева благовонным дымом, нараспев читали молитвы пресветлым богам, заклинали стрелы и топоры против неведомой нечисти. Но над зажиточной, дружной Хорошейкой уже сгущались тучи. Любим умер ближе к утру. Он стал одним из первых, кому было не суждено пережить грядущие страшные годы, ожидавшие местный народ...

Глава 3. Выживший

Гулко плеснул по воде скользкий хвост. Чуж подобрался - прыжок - и крупная чешуйчатая рыбина забилась в острых клыках. Выбрасывать ее на берег он не стал; такая добыча запросто обратно до воды доскачет, прощай обед! Пришлось выбираться на скользкий каменистый берег, таща улов за толстую спинку. Только отойдя на десяток шагов, подальше от воды, волк бросил рыбину на траву и тщательно, с наслаждением, отряхнул густую шубу. Рыбина подпрыгивала, широко открывала рот, шлепала мощным хвостом. Можно было подождать, пока не стихнет сама, но голодное, с вечера, брюхо напомнило о себе жалобным ворчанием. Чуж поднял лапу и одним коротким ударом оборвал рыбью пляску.

Добыча была жирная, нежная - а к отталкивающему острому запаху он давно привык. Зверья в этом краю водилось немного; больше сил потратишь, добывая одного, на всю рощу, зайца. И тот окажется на зубок. Зато рыба в здешних водоемах кишмя кишела; ловить - не переловить. На берегу, под камнями, можно было отыскивать крупных черных раков. Если такого перевернуть лапой, остерегаясь цепких клешней, останется только пробить панцирь - на брюхе он совсем тонкий - и без помех выгрызть сочную мякоть

. Еще на воду частенько опускались стайки птиц, похожие на короткошеих толстых уток. Только размером мельче. И куда глупее - завидев возле воды волка, вместо того, чтобы подняться в воздух, они принимались заполошно метаться, вздымая тучи брызг. И кричали во все горло, только усиливая общий переполох. Отловить двух-трех из них, за это время, ничего не стоило. Правда, мясо Бестолковки - как Чуж мысленно обозначил дурную птицу - было жестким и отдавало все тем же рыбным душком.

И все же, лучше противно пахнущая еда, чем вообще никакой. Это любой волк усваивает с молоком матери - даже такой неправильный, как сам Чуж. Около трех зим назад, лишившийся стаи, голодный и израненный, он из последних сил тащился на трех лапах, спасаясь от злобно рявкающей сзади своры. Старшие волки племени увели за собой большую часть погони, давая время уйти волчицам и юным