Росстань - Гурулев Альберт Семенович

Устя удивленно вскинула брови.

— Бумаги мы у японцев кое-какие забрали. Пакет там еще. Важный, должно быть, пакет, под печатями. А что в этих бумагах, сам черт не разберет. Не по-русски, так оно и есть не по-русски.

На второй день праздника парни и девки собрались на вечерку в зимовье бабки Аграфены.

— А мне чо? По мне хоть до утра пляшите. Зимовья не жалко. Мешать вам не буду.

Аграфена легко, по-молодому взобралась на печь.

— Вот отсюда мне все видно и слышно. Где стаканчики стоят — сами знаете.

Лучка сидит под божничкой. Чуть растягивая меха, играет что-то свое, для себя. Парни и девки приходят, раздеваются, бросают полушубки за печь.

На вечерку пришли и подростки. Они столпились у дверей, с любопытством смотрят на собравшихся.

— Вы, мелочь, идите по домам. Пейте молоко да ложитесь спать, — выпроваживает ребятишек Северька.

— Я их сейчас!

Сделал страшное лицо Федька. Схватил ухват, двинулся на подростков. Те со смехом и криками вылетели за дверь.

— Ты не уходи, — задержал Федька Степанку. — Будешь нужен. А пока шагай за печку и не показывай носа. Не путайся под ногами.

Степанка рад любой возможности остаться и не заставляет себя упрашивать. Все здесь интересно. Он слышит, как Лучке заказали «Подгорную». Гармонист прошелся пальцами по ладам сверху вниз, затем снизу вверх, склонил голову над гармонью, словно прислушиваясь к голосам. Гармонь сделала глубокий вдох и рявкнула. Дробно ударили каблуки, замелькали радужные подолы девок, задрожал огонек лампы.

Чтоб лучше видеть, Степанка забрался на печь к Аграфене.

— Что, Степанушка, прогнали тебя варнаки-то? А ты не обижайся. Тут на печке еще лучше.

— Не, я сам, — засмущался Степанка.

Казалось, плясала землянка. Метались по стенам темные тени, звякала в кути посуда, визжали девки, тоненько заливались колокольцы на гармошке.

Гармошка, будто натолкнулась на стену, замолчала. Лучка вытер вспотевший лоб большим платком. Плясуны кинулись к лавкам. Часть парней прошла за печку. Из-за ситцевой занавески слышалось довольное кряканье, бульканье разливаемой из бутылок водки.

За полночь некоторые стали расходиться, но на вечерке по-прежнему было шумно и весело. Когда закрылась дверь за Васькой Ямщиковым, Федор потянул Степанку за пятку.

— Слезай с печи.

Он наклонился к братану, что-то зашептал ему на ухо. Степанка широко расплылся в улыбке, согласно кивал головой. Затем нахлобучил не по размеру большую шапку, вылетел за дверь.

— Одна нога здесь, другая там! — крикнул ему вдогонку Федька. — Ты чего, друг, грустишь? — толкнул он кулаком в бок Северьку.

Степанка вернулся быстро. С порога он подмигнул Федьке, скинул курмушку и полез на печку.

Тяжелая дверь хлопнула снова. Как ни увлечены были парни и девки танцами, а вошедшего заметили все. Около порога стояла Устя. Белое морозное облачко, прорвавшееся с улицы, медленно оседало около ее ног.

Лучкины пальцы стремительно полетели по перламутровым клавишам, а гармонь, будто хватила живой воды, забыла про усталость, заговорила молодо и чисто. Спавший на полу у двери завернутый в козью доху Леха Тумашев открыл глаза, крикнул удивленно:

— А ты как тут?

Громадный Северька стоял молча и растерянно, счастливо улыбался.

Рыжим чертом прыгнул к двери Федька.

— Устя, в круг!

Зардевшаяся Устя, смущенная всеобщим вниманием, несмело сделала шаг вперед, а затем, словно подхваченная музыкой, порывисто сбросила полушубок, рванулась на середину зимовья.

Вот уже три дня Устя жила на Шанежной у своих дальних родственников. Соседи были надежные, но все-таки при каждом стуке кидалась за ситцевую занавеску. Вездесущий Федька чуть не раньше всех узнал о приезде зазнобы своего друга. От Федьки Устя прятаться не стала, сама вышла из-за занавески.

— А ты чего не удивляешься, что я жива? — спросила Устя.

Федька вместо ответа показал крупные ровные зубы, весело подмигнул.

— На вечерку придешь?

Устя затуманилась.

— Боюсь я. Вдруг кто лишний узнает. Нашим тогда житья не будет.

— А ты не бойся. Придешь, когда одни свои останутся. Я пришлю кого-нибудь. Ты только не спи.

— Да что ты! — Устя обрадованно замахала руками.

Она уже смирилась, что праздник для нее будет скучным, и теперь, счастливая от возможности хоть немного поплясать на веселой вечерке, не скрывала своего состояния.

Серебром заливались колокольчики на гармошке. Не сходила блаженная улыбка с лица Северьки, наверстывая скучные часы ожидания, плясала Устя. От порога хватал за ноги, взлаивал собакой и пьяно хохотал нескладный и всегда молчаливый парень Леха Тумашев. За печкой допивал очередную бутылку Федька Стрельников. Спал на печи Степанка. Вечерка шла своим чередом.

Расходились под утро. В стылом воздухе охрипшие голоса парней выкрикивали частушки. В некоторых частушках в забористый мат вплетались имена поселковой верхушки. Досталось и попу, и начальнику милиции, и даже есаулу Букину.

Трещал лед на Аргуни, лаяли взбудораженные собаки.

Месяц прошел с тех пор, как увезла Устя японцев на завод, а для Северьки кажется — год. Голова кругом, не верится, что вот она, идет рядом, прижимается.

Устя с Северькой от развеселой компании сразу отстали, свернули в узкий проулок.

— Ты скучал без меня? — Устя заглядывает в лицо, гладит рукав парня пушистой варежкой.

Северька молчит. У него вздрагивают плечи, гулко стучит сердце. Земля настыла за длинные зимние месяцы. Холодно на улице. А расстаться, уйти по домам — ноги не слушаются.

— Зачем сюда приехала? Узнает кто.

— Осип и так не отпускал, да я отпросилась… У меня же ни платьишка нет, ничего. Перемыться не в чем.

Давно утихли частушки, успокоились собаки.

— Ознобишься, Устя, — Северька растирает девке руки, жарко дышит на них. — Век бы тебя не отпускал.

— У нас баню топят. Ягнята там живут. Обогреемся.

Баня встретила теплой темнотой, запахом ягнят, прелью березовых веников.

Северька хотел было чиркнуть спичку, но Устя остановила его, сняла шаль, занавесила маленькое бледнеющее пятно окна, нашарила лампу.

— А теперь зажигай.

Вспыхнула спичка. Рядом с собой увидел Северька Устины глаза, полуоткрытые губы.

— Устя!

Спичка обожгла пальцы и погасла. Северька, как лунатик, сделал вперед шаг, протянул руки, и мир перестал существовать.

Назавтра про частушки пришлось вспомнить. В землянку к Стрельниковым зашел Проня Мурашев, десятский. Федька сидел за столом хмурый, с перепоя. В стакане перед ним мутный, зеленоватый огуречный рассол.

— Хлеб да соль, — приветствовал Проня с порога.

— С нами за стол, Прокопий Иванович, — враз ответили Федькина мать и Федоровна.

«Заимочный атаман» прошел вперед, снял папаху, расстегнул шубу-борчатку. Вид у Прони плохой. Лицо бледное, под глазами мешки.

— Я к тебе, Костишна, — проговорил Мурашев. — Насчет сына твоего, Федора.

— Опять чего случилось? — всплеснула руками мать.

— Спроси его, может, скажет.

— Да разве они могут сказать родной матери, — Костишна подбежала к сыну, торкнула сухим кулачком по рыжей голове. — Говори как на духу. Девку каку-нибудь спортил, кобель бесхвостый? Уворовал чего-нибудь?

Федоровна, видя, что над крестником сгущается гроза, поспешила в куть, вышла с двумя бутылками водки, поставила на стол. Федька ободрился, подмигнул Проне. Десятский сделал вид, что не заметил панибратства, но тоже оживился:

— Ничего он не украл. Частушки ночью горланили.

Женщины враз перекрестились. «Слава тебе, Господи, с пустяком пришел десятский. Частушки кто не поет? Все поют».

— К столу присаживайся, Прокопий. Разболокайся и присаживайся.

Проня ладонью пригладил волосы, степенно прошел к столу.

— Тропин сегодня в поселок укатил, а перед этим меня к себе вызвал. Предупреди, говорит, за такие частушки можно и голову потерять.

— Да что ж за такие за частушки? — вытянула шею Костишна. — Ой, да вы выпейте.