Росстань - Гурулев Альберт Семенович

Смотреть на бега высыпала вся заимка. Иные приехали верхами, иные в кошевках, большинство — пешком, благо недалеко. Пестрая толпа колышется по обе стороны дороги. Мороз сдал, но воздух льдисто искрит. Плавают над головами легкие облака белого пара, розовеют лица. Степанка и Шурка шныряют среди толпы, прислушиваются, о чем говорят люди. В кругу баб рассказывают, что на прошлых бегах испортили дурным глазом коня старика Мунгалова.

— Летит эт-то бегунец, а на ем Прошка, внучонок Мунгалова. Уж с полверсты пробежал, глядит Прошка, а впереди бочка катится. Большая такая бочка. Он коня в сторону, чтоб обскакать, — и бочка в сторону. Он в другую, и она в другую. Бочка-то. И уж у самой меты пропала.

— Эй, народ, — кричит Проня Мурашев — на бегах он за старшего, — прошу порядок соблюдать, если не хотите, чтобы ваши посельщики проиграли!

Проню слушаются. Проня в поселке — человек уважаемый, десятский. За широкий, из синей далембы, кушак засунут черенок нагайки. А рука у него тяжелая.

Первыми приехали армейцы. Они привели статного рыжего жеребца. Со звездой во лбу, белоногий, с высоко поднятой головой, широко раздувающий розовые ноздри, он невольно вызывал восхищение. Когда привели невзрачного Пегашку, казачий жеребец показался еще более красивым. Лучкин конь вызывал у казаков откровенную насмешливую ухмылку. Они отпускали шуточки по поводу его косматых ног, хвоста, похожего на громадную метлу, длинной гривы. Конек стоял смирно и как будто дремал. Толпа смотрела на лохмача с жалостью, хоть и знала о его удивительной резвости.

— Какой из него бегунец, одни слезы!

— Скорей на барануху похож, чем на коня.

— По пьянке заспорили. Просадят последние деньги.

— Лучка-то вон какой скучный. На попятную бы, да поздно.

— А рыжему Федьке все хаханьки.

Коней повели на место забега. Белоногий нетерпеливо выплясывал, раздувая ноздри; лохмач шел за кошевой спокойно, равнодушно, словно на водопой.

Перед тем когда парни объявили, что пустят Пегашку без седока, вышла заминка.

— Не выйдет, — заупрямились армейцы. — Вашему коню будет легче бежать.

— Давайте и вы без седока, — равнодушно предложил Федька. — На равных условиях, значит.

— Н-но! А вдруг конь в другую сторону побежит. Или остановится.

— Видите, как мы рискуем, — Федька весь доброжелательство и простота.

Толпа в напряжении. Вот-вот из-за угла синей сопки покажутся две темные точки. Друзья стоят среди своих заимских, тихо переговариваются, курят. На другой стороне столпились армейцы.

А в это время в трех верстах от заимки старик Громов и чубатый казак разводили бегунцов. Повели на третий, последний, круг. Сердце у старика колотится в ребра. Пегашка словно проснулся, рвется из рук. Казак суров, но спокоен. Прилип к крупу рыжего жеребца седок. Последние шаги до черты бегунцы идут ухо в ухо.

— Ну! — крикнули разводные.

Брызнул из-под копыт лежалый снег. Пегашка сразу обходит своего соперника. Что-то дикое и вольное проснулось в маленькой лошадке. Трубой вытянут хвост, развевается грива. Рвет навстречу тугой ветер. Голова, шея, туловище и хвост в одной линии стелятся над дорогой. Ноги живут сами по себе. Они секут снег, едва поспевая за своим хозяином.

Толпа зашевелилась. Две черные точки, появившиеся на снежной белизне, вырастают, приближаясь. Осталось триста саженей. Сто! Все видят, что Пегашка впереди. Не выдержав, толпа закричала, засвистела. Полетели вверх шапки. Лохмач, пролетев мету, не сбавляя хода, понесся к заимке, к своей кормушке.

Сосед Лучки, Тихон, специально не поехавший на бега, поймал Пегашку.

— Ну, что мотаешь головой? Запалился? Вот побегаем с тобой маленько, остынем, потом уж за овес примемся.

Конек, мотая головой, возбужденно фыркал. Вскоре приехали Лучка, Федька и Северька. Казалось, Федькин чуб стал еще краснее. Северька похохатывал, задирал друзей, сталкивал их в снег.

— Не подкачали, братцы! — крикнул Тихон, бегом водивший Пегашку по ограде. — Утерли нос им. Знай наших.

На вырученные деньги исполнили давнюю Лучкину мечту: купили гармонь. С колокольчиками. Большую часть унесли в китайские бакалейки за долг, за ханьшин.

Предлагали армейцам еще раз устроить бега. Но те обругали парней.

— Мазурики вы, больше никто.

Вечером гуляли. Подвыпив, Федька завел старый разговор. Если бы услышал Пинигин, дальний родственник Иннокентия Губина, о чем говорят парни, потерял бы мужик сон. Петрово лиходейство уже давно выползло на люди. Шепотом, с оглядкой, но дало о себе знать. Безвинную кровь не спрячешь, все одно она себя покажет. Хоть и немало времени иногда пройдет.

От разговоров таких у Лучки узко щурятся глаза, белеют крылья носа.

— Подкараулим гада у проруби. Когда коней поить пригонит, — Федька пьет много, а не пьянеет. — Был дядя Петя, и нет Пети. Сазанов под водой руками ловит. Так, Северька?

— Порешить его непременно надо. Только у реки не пойдет. Увидит кто ненароком… За сеном когда ежели поедет… Скараулить.

Большой ум у Северьки.

Друзья гуляют в Стрельниковской бане. Пить можно — сколько спирту будет. Никто под руку ничего не скажет. И говорить без боязни обо всем можно.

Оплывает желтая сальная свечка. Мечутся по низким бревенчатым стенам лохматые тени. Плохо, видно, спит сейчас Петр Пинигин.

Лучка вдруг схватил душивший его ворот рубашки. Посыпались на неровный стол мелкие пуговицы.

Тяжело друзьям смотреть, как изводится парень. Мучает его отцовская неотомщенная кровь.

Федька утешает по-своему: протягивает стакан разведенного спирта. На, выпей. Пусть накатит на душу жаркий туман, приглушит обиду.

— Не пропадет за нами. Как палка за собакой.

Устю в партизанском отряде встретили радушно. В землянку, где она остановилась, набилось много народу. Были среди них и посельщики.

— Живут-то как наши там? Рассказывай.

Изменились их с детства знакомые лица. Заросли бородами, посуровели. Нелегко, видно, дается война.

— Тихо у нас. Будто вас, партизан, и нету вовсе. Букин говорит, разогнали вас по лесам, — Устя закраснела. — Извините, если не так сказала.

— Все так, девушка, сказала. Правильно, — раздался от двери голос.

— Командир наш, Смолин, — шепнул Николай. Смолин протолкался вперед, сел на лавку.

— Но скоро услышат. Богатеи, Семенов да японцы думают, что разгромили нас. Загнали в тайгу, откуда мы и не высунемся. А мы живы. И снова собирается сила, — Смолин сжал кулак, стукнул им по столешнице. — К Иркутску Красная Армия подходит. Регулярная. Скоро всем сволочам жарко будет.

Партизаны задвигались, зашумели. Поползли к низкому потолку едкие дымки самокруток.

— Тропин чего поделывает?

— Семью на Шанежную увез. Сам у Богомяковых живет. Вечером один по селу не ходит.

— Вот, а ты говоришь, не слышно о нас, — Смолин заулыбался. — Боится нас, вот и семью увез, чтоб одному сподручнее удирать. Знает, что мы с бабами не воюем.

Поселилась Устя в землянке, оборудованной под лазаретную подсобку. Заправляла всем здесь рослая грудастая казачка: строго стерегла бутылочки с йодом, скудные запасы перевязочного материала, спирт.

— Вдвоем-то нам с тобой, девка, веселее будет.

Утром Устя проснулась и не сразу поняла, где она находится. Грудастой тетки Дарьи в землянке не было. Девушка открыла тяжелую дверь, зажмурилась от яркого света. Голубело небо. Деревья отбросили на белый снег четкие тени. Где-то недалеко уверенно барабанил дятел.

— Как на новом месте спалось? — крикнул от большого костра Николай. — Кто приснился?

На душе у девушки спокойно. Исчезли все вчерашние страхи. Она подошла к брату.

— Варишь? — кивнула она на громадный чугунный котел над костром.

— И это приходится делать.

Устя взяла черпак, помешала варево, почерпнула, попробовала.

— Так и есть, не солено. Эх, мужик ты мужик. Отойди. Сама справлюсь.

К костру подошел дядя Андрей.

— Да, задала ты нам, девка, задачу.