Яик-Горынович - Павел Георгиевич Малов

Матюшка Бородин, смутно представлявший себе весь сложный механизм казачьей гульбы.

– Надо поучиться стрелять из луков и ружей, – поделился своими соображениями Андрюха Овчинников, – не то доведется сайгака убить, так и не попадут, мазилы.

– Это дело, – согласился сразу же Мартемьян.

Он велел двум казачатам снять с одной из лошадей войлочный потник, растянуть его меж двух, близко притулившихся друг к другу берез. Сам начертил в центре потника куском мела большой, неправильной формы круг и другой, посередке, поменьше.

Ребята отошли на двадцать шагов и начали поочередно пускать в нарисованную мишень стрелы. В маленький круг не попал ни один. Только Андрюха Овчинников послал свою стрелу ближе всех к центру, у остальных стрелы легли по краям большого круга или вообще за чертой. Мартемьян Бородин не смог попасть даже в сам потник, его стрела пролетела мимо мишени и ее потом не нашли, как ни искали.

– Не, я из этой басурманской оружии не стрелец, – брезгливо скривился посрамленный атаман гулебщиков. – А подайте-ка мне ружье.

Ему протянули одно из трех охотничьих ружей, имевшихся у ватажных казачат. Мартемьян сорвал у одного из приятелей шапку, подбросил ее высоко вверх и, быстро вскинув тяжелое ружье, выстрелил почти не целясь. Шапка упала к ногам хозяина, зияя огромной, с кулак, дыркой.

– Ну вот, шапку спортил, атаман, – заканючил разобиженный казачок, – че я теперь батяне скажу?.. Трухменка почти что новая, неделю назад на ярмарке в Оренбурге справили.

– Не скули, – беспечно отмахнулся от него довольный случайным попаданием Бородин. – Вот тебе на бедность, держи. – Он ловко бросил казачку серебряную монету.

Постреляв еще малость и наделав с дюжину дырок в потнике, свернули лагерь и вновь направились в степь. Не пройдя и версты, заметили в степи пасущийся табун лошадей, а дальше, чуть правее, островерхие, конусообразные юрты.

– Никак татаровья али калмыки, – вглядываясь из-под ладони вдаль, предположил самый старший из казачат, Андрей Витошнов. – Перекочевывают, видать, на летние пастбища.

– Это на нашей, казачьей земле? – возмутился Матюшка Бородин.

– А что ты сделаешь? У них – сила, – флегматично протянул Витошнов.

– А вот мы их сейчас!.. – Мартемьян схватился за эфес своей казачьей, выпрошенной у отца, шашки. – Казаки, атаманы-молодцы, в сабли басурман!

– А они у нас есть? – недовольно загалдели безоружные казачата. – Сам нацепил родительскую и фасонит.

– Их там много, поди, – урезонил атамана Андрюха Овчинников. – Давай вдругорядь как-нибудь.

– Ну вот, струсили, – покривился Матюшка Бородин. – И ты, Стенька Разин липовый…

– А вот и не струсил, – загорелся уязвленный Андрюха.

– А ты докажи, докажи, – подначивал друга Бородин.

– И докажу! – стоял на своем Овчинников. – Как стемнеет, подкрадемся к табуну и словим себе по жеребцу… Идет, Матюшка? Или слабо?

– Мне слабо?! – полез на него с кулаками Бородин.

– Ну ладно вам, петухи, – встали между ними Максимка Шигаев и Петька Тамбовцев. – Овчина дело говорит. Надо у нехристей коней отбить, атаман.

– А девать посля куды? – подал голос осторожный Петр Скворкин, старшинский сынок. – В городок ведь не приведешь, враз взрослые прознают.

– А мы их в степу, в каком-нибудь дальнем глухом байраке схороним, а после цыганам продадим, – предложил Андрюха Овчинников.

– Грех это, ребята, батюшка в церкви сказывал, – предостерег Андрей Витошнов. – Да и конокрадов мужики не жалуют, смертным боем бьют.

– Так мы ж не у мужиков крадем, у косоглазых, – ответил ему Овчинников.

Петр Скворкин, боясь показаться трусом, все же продолжал высказывать свои сомнения:

– А как навалятся на нас нехристи, что тогда? Их там, в кочевье, поди, несчитано.

– Ниче, брат, отобьемся, – заверил его Мартемьян. – Значит, казаки, решено: ночью идем воровать у косоглазых лошадей. Кто трусит – скатертью дорожка, пускай возвертается в городок, токмо посля этого он мне не друг!

– Я, пожалуй, пойду до дому, – вызвался уходить один Андрей Витошнов, – и вам, робя, советую тако же… Гульба-гульбой, а на воровское дело я не горазд. Что я, тать с большой дороги, что ли? Соловей-разбойник?..

– Иди, иди, Андрюха, за мамкину исподницу держися, – помахал ему на прощание рукой Мартемьян Бородин. – А еще друзьяк мне был первейший…

– Это нарушение государственного закона, Мартемьян, – продолжал доказывать свое Витошнов. – Вас за это по головке взрослые не погладют, да и полиция из Оренбурга набежит, коней искать будут.

Витошнов удалился, а казачата, отойдя подальше от табуна, в степь, где трава вымахала уже почти по брюхо лошади, расположились лагерем у высоких густых кустарников терна. Пустили пастись несколько бывших в отряде коней, предварительно связав им веревкой передние ноги. Принялись по-взрослому играть в кости, рассказывать похабные истории из жизни гулящих девок, которых, по слухам, хоть пруд пруди в губернском Оренбурге. В Яицком же городке такого сраму сроду не наблюдалось, казачки держали себя в строгости, парням ничего лишнего не позволяли. Иначе худая слава живо разнесется по всему городку. Пропала тогда девка, как есть пропала! Ворота ночью дегтем испоганят, замуж посля никто не возьмет, батяня под пьяную руку все косы обтрепет. Что за жизнь?

Глава 5

Гулянка у Кавунов

Назойливый Митька Лысов, затаив обиду на Бородина, решил расквитаться. Но одному идти против толпы не резон, нужна компания. А казачата в городке уже все по ватагам разбились: ребята старшинской стороны все сплошь у Матюшки, а войсковой, непослушной – у Ваньки Зарубина. И пошел Митька разыскивать Чику и его ватагу. Как раз был выходной день, у церковной ограды толпились нарядные по случаю церковного праздника – Ильина дня – казачки. Тут же крутилось и несколько казачат, среди которых мелькал, черный, как воронье крыло, вихрастый чуб Ваньки Зарубина.

– Привет, Чика! Отойдем, разговор есть, – приветствовал знакомца наглый Митька Лысов.

– А-а, ты, Лысый… Явился не запылился, – неприязненно покосился на парня из вражеского лагеря Зарубин. – Матюшка тебя, чай, подослал к нам, на непослушную сторону? Говори, выжига!

– Я с Бородой боле не вожусь, – тряхнул редкими соломенными волосенками Митька. – Он, куркуль, глаз мне ни за что ни про что подбил: во, гляди, – указал казачок на свою синеющую под глазом боевую травму. – Я теперь к вам перехожу, на войсковую сторону. Примете?

– Ну что ж, добро, – согласно кивнул головой Чика, – нам лишний боец не помешает. Гайда с нами, Митька.

В стороне Ваньку поджидали Тимоха Мясников – его верный дружок-телохранитель – и Мишка Атаров. Вчетвером обошли церковь и приблизились к кабаку, где у крыльца крутились еще ребята войсковой стороны.

– Мы тут гулянку малость затеваем, – рассказывал по пути Митьке Ванька Зарубин, – по случаю Ильина дня. Наши горилки должны, чик-чика, малость достать. Вон они, кстати, встречь нам бегут. Взяли уже, небось, чего-нибудь.

К Зарубину и его спутникам подошли сияющие хмельными улыбками Федька Чумаков,