Византийская культура - Александр Каждан

В XII в. константинопольские аристократки покровительствуют ученым, а те в свою очередь посвящают знатным меценаткам не только стихи, но и трактаты по астрономии. Женщины потянулись и к политической деятельности: надменная Анна Далассина, мать Алексея I, фактически управляла страной, раздавала жалованные грамоты; дочь Алексея Анна плела интригу, стараясь возвести на императорский престол — в обход брата — собственного мужа Никифора Вриенния, историка и полководца; Ирина, невестка Мануила I, публично похвалялась своей оппозиционностью. Созданный Продромом образ властной матроны, держащей под каблуком своего мужа, был, видимо, актуальным для того времени.

Другая тенденция этого столетия — упрочение родственных связей , выходящих за пределы малой семьи. Семью ощущают теперь как часть целого — рода. Фамильные имена, которые практически не существовали в VIII— IX вв., теперь становятся все более распространенными, во всяком случае в среде знати. Правда, передача фамилии осуществляется весьма своевольно: человек может принять фамилию матери или даже бабки, два родных брага могут носить разные фамильные имена. И все-таки аристократические «кланы» становятся с конца XI в. политической реальностью: именно в это время оформляются аристократические роды Комнинов, Палеологов, Кан-такузинов, которые уже не сходят с исторической сцены до самого конца существования империи.

Тенденция к упрочению семейных связей обнаруживается особенно наглядно при сопоставлении семьи с другими социальными клеточками византийского общества. Сельская община была здесь довольно рыхлой. Ее общинные угодья составляли скорее резервный фонд деревни, нежели экономическую основу совместного хозяйствования. Переделов не было. Сады, виноградники и поля, окруженные оградами, окопанные канавами, не подчинялись принудительному севообороту. Сами природные условия горной страны, где земли для обработки не образовывали сплошных массивов, а были разбросаны по каменистым склонам, где крестьянский надел разделялся на мелкие доли, способствовали экономическому разобщению общины.

Общность византийской деревни осмыслялась не столько как связь всех односельчан, сколько как совокупность межсоседских связей. Не односельчанин, а непосредственный сосед пользовался определенными правами на чужой участок: сосед имел право рубить там дрова, пасти скот, собирать каштаны. Более того, соседи получали так называемое предпочтение, или право на преимущественную покупку: при продаже надела крестьянин обязан был предложить его прежде всего родственникам, совладельцам и соседям, и только после их отказа мог продать землю постороннему лицу.

Своеобразной особенностью сельской корпоративности в Византии было наличие так называемых прав на чужую собственность. Так, в разрез с римскими нормами византийский крестьянин, насадивший плодовое дерево или виноградник на чужой земле, признавался собственником этих насаждений. Между собственником дерева и собственником земли устанавливались связи особого рода: внешне они представали как частнособственническое соглашение, но в сущности своей были отрицанием частнособственнической исключительности.

Подобная ячеистая организация византийской сельской общины отнюдь не означала отсутствия в ней общности — просто эта общность конструировалась на иной основе, нежели в классической средневековой марке к северу от Дуная. Византийская община, основанная на соседски-родственных связях, могла даже в известных условиях оказаться более устойчивой, более долговечной, нежели германская марка.

В X в. византийское законодательство опиралось именно на право предпочтения для защиты крестьянства от посягательств «могущественных лиц». А вместе с тем сама община была использована государством в его административных, судебных и фискальных интересах. Общинники привлекались для всякого рода складчин, для совместного выполнения повинностей; сообща представали крестьяне перед лицом правосудия, принуждаемые в силу круговой поруки отвечать за поджигателей; на соседей возлагалась обязанность уплаты податей за выморочные участки.

Аналогом соседской общины были в городах торгово-ремесленные коллегии — объединения мастеров одной профессии. В одном отношении коллегия отличалась от сельской общины: хотя она не организовывала ремесленного производства, она осуществляла за ним контроль более эффективный, чем сельская община за земледельческим производством. Размер мастерской, число подмастерьев и их оплата, качество продукции, норма прибыли — все это регламентировалось византийскими коллегиями X в., как позднее регламентировалось и западноевропейскими цехами.

Ремесленная корпоративность если не подрывалась вовсе, то во всяком случае ослаблялась под действием двух противоположных, нам уже знакомых сил: относительной автаркии мастерской-эргастирия (поля деятельности отдельной семьи) и придирчивого надзора государства. Раб, ученик и наемник-подмастерье (грань между учеником и подмастерьем была в Византии очень неопределенной) включались в домохозяйство. Они не только работали вместе с хозяином, но и питались в его доме. Ученик мог стать мастером, и подмастерье мог жениться на владелице эргастирия, но принципиальной необходимости превращения подмастерья в самостоятельного ремесленника или торговца византийские обычаи не предусматривали. Иначе говоря, византийская коллегия X в. — не объединение мастеров, подмастерьев и учеников, не всеобъемлющая корпорация людей одного ремесла, но союз владельцев эргастириев.

Подобно тому как сельская община распадалась на соседски-родственные группки, и ремесленная коллегия допускала образование сообществ, т. е. ограниченных связей внутри нее, охватывающих лишь часть коллегии и уже в силу этого разрывающих ее ткань. Упрочение таких компаний-сообществ внутри коллегии подтачивало ремесленную корпоративность и содействовало усилению автаркии отдельного эргастирия.

Государственный контроль за коллегией проявлялся в том, что продукция части ремесленников сдавалась на государственные склады, что другая часть мастеров привлекалась к выполнению государственных повинностей, что коллегии были поставлены под надзор чиновников и принуждены участвовать в парадных церемониях. Государство брало на себя наказание мастеров за нарушение связанных с производством правил, а вместе с тем использовало аппарат коллегий для пристальной слежки за поведением ремесленников и торговцев.

После XI столетия мы практически ничего не слышим о константинопольских коллегиях: возможно, что в XII в. они исчезли. Во всяком случае, Николай, митрополит Мефонский, писал в это время, что человека, обладающего каким-либо навыком или ремеслом, не ограничивают тем или иным местом или делом, — формулировка эта противоречит принципам цеховой регламентации. Известно также, что в эту пору человек, имевший меняльную лавку, мог продать ее кому угодно: ни о каком контроле со стороны коллегии и речи не было. Однако в провинциальных городах ремесленные организации известны еще в XIV столетии.

Но если константинопольские коллегии перестали существовать в XII в., контроль за ремеслом не исчез. По-прежнему сохранялись правила, обязательные для ремесленников; по-прежнему изделия, сработанные вопреки правилам, трактовались как «поддельные». Контроль этот осуществляло государство само, без посредничества коллегий.

Общественной группой особого рода был монастырь. Его функционирование определялось не только социальными и экономическими стимулами, но и религиозными потребностями. В идеале монастырь должен был явить собой недостижимую в реальных, земных отношениях форму человеческого общения. Это была социальная группа, отрицающая все «земные» социальные связи и все же построенная из тех же земных элементов.

Византийские монастыри были невелики: 10—20 монахов считалось нормальной численностью братии. Физический труд продолжал оставаться обязанностью византийских иноков, тогда как на Западе уже Бенедикт Анианский на рубеже VIII—IX вв. освободил монахов от сельскохозяйственных работ, а клюнийцы еще последовательнее отвергали ручной труд. Р1 все же византийский монастырь — не трудовая община, не подобие сельской общины или ремесленной коллегии: монашеская «теория» и «практика» (размышления о божестве и церковный обряд) заполняли в первую очередь время братии, труд же, хотя и оставался, оставался на периферии монастырской деятельности. Благосостояние монастыря создавалось, как правило, вне его — трудом зависимого населения, доброхотным подаянием или передачей монахам известной доли налоговых поступлений.

Идеалом византийского монашества в X—XII вв. была киновия, общежительная обитель. Относительно слабой корпоративности в реальных общественных отношениях, казалось бы, противостояла тенденция к религиозной сплоченности в монастыре. В то время как семья постепенно упрочивалась, превращаясь в основную хозяйственную и социальную клеточку византийского мира, «семейная» форма монашества — келлиотство — отходила на задний план.