Византийская культура - Александр Каждан

Но проходит немного времени, и отношение к выморочным землям начинает меняться. В XI в. монастыри добивались специального разрешения на передачу им опустевших наделов, претендовали на получение «избыточной» земли, не записанной за ними в податных списках. Имеем ли мы дело с частными случаями, с особо благоприятными условиями для сельского хозяйства — или же в Византии действительно происходит переоценка отношения к земле и ее реальная ценность начинает заметно превосходить сумму взимаемых с нее налогов?

Что касается скотоводства, то оно, по-видимому, переходило к более продуктивным формам. Здесь опять-таки следует обратиться к археологическому материалу. Соотношение костей крупного рогатого и мелкого скота, обнаруженных при раскопках античных поселений в приду-найских областях, выражалось цифрами 1,33:1; к концу XII в. количество костей крупного рогатого скота, найденных в этом районе, уже в три с половиной раза превышало количество костей овец и коз. Впрочем, мы не знаем, когда совершилась эта перемена и происходила ли она только здесь или по всей империи.

О других отраслях сельского хозяйства мы знаем еще меньше. Византийское пчеловодство, по всей видимости, процветало в это время: сохранилось любопытное замечание еврейского писателя Самуила бен-Мейра, жившего в XII в. в Северной Франции, по словам которого разведение пчел стояло в «греческом царстве» на несравнимо более высоком уровне, нежели у него на родине.

Все эти предположения — поневоле очень и очень смутные — находят известное подкрепление в наблюдениях за ходом демографических процессов. По-видимому, в XII в. уменьшается количество забрасываемых деревень — и параллельно этому можно отметить оживленное строительство городов и крепостей (как на Балканах, так и в Малой Азии). (По подсчетам Э. Антониадис-Бибику, в Греции второй половины XI в. можно фиксировать 83 запустевшие деревни, в первой половине XII в.—10, во второй половине XII в, — 20. ) Помимо внутреннего прироста рост населения в Византии имел и иной источник: на ее территории в это время расселяются массы пришельцев извне. Тем самым демографическое движение в Византии коренным образом отличается от судеб населения в Западной Европе, где в XI—XII вв. наряду с внутренней колонизацией (освоением лесных пространств) имел место отлив населения в соседние и заморские территории. Византия не только не переживала массового отлива, но, наоборот, оказалась в состоянии инкорпорировать сравнительно многочисленные, хотя и не поддающиеся точному исчислению, группы иноплеменного населения.

Подобно тому как окружающая византийца природа была резко разделена надвое, на мир долин и гор, и хозяйственная жизнь его складывалась в отчетливой двойственности. Распространившиеся с наступлением средневековья натурально-хозяйственные принципы экономики существовали бок о бок с развитым ремеслом и столичной роскошью, казавшимися в этих условиях неправдоподобными. Преодоление хозяйственных трудностей, обнаружившихся в VII столетии, было достигнуто в Византии главным образом за счет возрождения традиций римской хозяйственной системы, и ее поддержание казалось тем более оправданным, что некоторое время византийцы жили богаче своих западных современников, производили больше хлеба, торговали более дешевой одеждой, умели делать лучшее стекло, ткани, кувшины и серьги. Традиционализм, равнение на римские образцы стали здесь принципом хозяйственной жизни, несмотря на отход от этих образцов в отдельных отраслях. Экономический подъем XI—XII вв. хотя и затронул Византийскую империю, но затронул ее, по всей видимости, в меньшей степени, чем Италию и страны к северу от Дуная. Позднее же Византия начинает быстро отставать от передовых стран Западной Европы и превращается в аграрный придаток Италии, в сферу приложения капиталов и энергии венецианских и генуэзских купцов.

Глава II. Социальные связи

Основной ячейкой византийского общества была семья. Она образовывала домохозяйство, простейший экономический коллектив. В нормальных условиях она занимала отдельный дом — жить вместе с другой семьей, за перегородкой, через которую проникал запах готовящихся блюд, казалось византийцам несчастьем, признаком крайней бедности.

Если сравнивать византийскую семью с римской, бросается в глаза упрочение ее внутренних связей. Римлянин был прежде всего гражданином, членом городской общины — муниципия. В Византии общественная жизнь стала фикцией: торжественные процессии и пышное богослужение давали известное удовлетворение эстетическим и религиозным, но отнюдь не политическим потребностям людей. И потому они все более замыкались в семье.

Упрочение семьи начиналось с формализации брака. Согласно римским нормам, он заключался без каких-либо формальностей, по одному только согласию сторон — в Византии брак должен был оформляться специальными обрядами, включавшими в себя церковное венчание. Запад в раннее средневековье, по-видимому, не пошел так далеко по пути формализации бракосочетания. Сохранился любопытный документ IX в. — послание папы римского Николая I, который прямо отметил различие визайтийской н западной практики: в то время как греки объявляли греховным брак, заключенный вне церкви, в средневековом Риме сохранялся принцип «брачного согласия как достаточного условия создания семьи.

Постепенно формализуется и помолвка, которая по нормам римского права была простым обещанием вступить в брак. Формализация ее началась с установления своего рода залога, что, возможно, вытекало из восточного представления о браке-покупке и что во всяком случае придавало помолвке ту обязательность, которой она не обладала в римском праве. Законодательством Алексея I Комнина помолвка практически была приравнена к браку. Конкубинат, характерный для Рима брачный союз второго сорта, был уже в VIII в. приравнен к браку, а впоследствии, после окончательного утверждения формального (церковного) бракосочетания, заключение конкубината становится немыслимым. Многоженство, возможное, хотя и крайне редкое, в Риме, было начисто запрещено в VIII в., а внебрачные связи сурово карались: за нарушение супружеской верности суд мог присудить к усечению носа, а застигнутого в постели жены любовника оскорбленный супруг имел право безнаказанно убить. Соответственно проституция, хотя она никогда не исчезала в Византии, рождала моральное осуждение.

Расторжение брака, которое еще в VI в. осуществлялось по добровольному согласию, с течением времени (под несомненным влиянием христианства) было так же формализовано, как и бракосочетание: развод стал допустимым только при определенных, законодательно предусмотренных условиях. Римское право не создавало препятствий для человека, намеревающегося вступить в брак после развода и тем более после смерти супруга: византийское право, напротив, только терпело второй брак и накладывало церковное наказание на вступающего в брак в третий раз ( Об эволюции семьи в Византии см. Н Нunger. Сhristliche und Nichtchristliches im byzantinischen Eherecht.— "Ostеrrеiсhi sсhеs Аrchiv fur Kirchenrecht", Вd. 18, 1967, 8. 305—325. ).

И имущественные отношения в семье стали прочнее. Согласно римскому праву, в основе имущественных отношений супругов лежал принцип раздельности, и муж оставался фактически лишь простым пользователем (на время брака) приданого, принесенного женой. Это было естественным в легко расторжимом семейном союзе. Византийское право, напротив, рассматривало имущество супругов как в известной степени слитое.

Византийская официальная доктрина восхваляла брак, объявляя его великим и ценным даром божьим, и все таки конструкция семейно-брачных отношений оказыва лась непоследовательной и противоречивой. Во-первых, христианская мораль расценивала целомудрие как добродетель и ставила безбрачие выше брака. Во-вторых, иллюзорная независимость семьи сразу же обнаруживалась при ее столкновении с государством: святость брака и его нерасторжимость превращались в ничто, если брачный союз по какой-либо причине представлялся государю нецелесообразным. Имущественная стабильность семьи также оказывалась сомнительной, ибо после смерти ее главы часть имущества нередко конфисковалась или наследникам приходилось уплачивать солидную пошлину.

По-видимому, на рубеже XI и XII столетий в природе византийской семьи стали соврршаться какие-то перемены. На адюльтер и внебрачные связи смотрят в XII в. (во всяком случае, в вельможных кругах) снисходительно, более того — с известным одобрением, а незаконных детей практически приравнивают к потомству от официальных супругов. Женщина, которую еще в XI в. нередко держали взаперти, во внутренних покоях, пробивает себе путь к образованию и общественной жизни. Биограф Айны Комниной, известной византийской писательницы, передает эпизод, очень показательный для изменения отношения к женской образованности: еще родители Анны были против увлечения дочери книгами, но ее муж уже принадлежал к «новому поколению» и сам руководил чтением молодой женщины.