Эпоха мелких чудес - Дмитрий Волк

Пролезший сквозь приоткрытую форточку лёгкий ветерок, прежде чем умчаться восвояси, пошевелил лежащий на клавиатуре компьютера лист бумаги, на котором корявым почерком покойного было нацарапано: «Прошу ликвидировать меня, Вохаса Валдиса Николаевича, как предпринимателя без образования юридического лица…»

Проблема статуса

Кот был великолепен: огромный мощный зверь, движения исполнены ленивой грации венценосной особы, из-под верхней губы влажно поблёскивают длинные и явно острые клыки, усы топорщатся совершенно по-кавалергардски, густая тёмно-серая шерсть отливает синевой, а на груди белая манишка — одно слово, фрак, причем преэлегантный… Даже дядя Сосо полюбовался этой картиной, поглядывая поверх своей обычной газеты.

Кот возлежал на столе, косясь на стоящую рядом чашку остывшего чая. Чашку Кузьмы Терентьевича.

— И как вы только пьёте эту гадость?

— С сахаром, — пояснил домовой, аккуратно наполняя здоровенную эмалированную кружку из здоровенного, чуть не с него самого, жестяного бочонка. Кружка принадлежала Нитро.

— Решительно не понимаю, зачем люди так осложняют себе жизнь. Нагреть воды, сварить мелко рубленый веник… Ладно, пиво я ещё понимаю. Кстати, плесни-ка и мне тоже. — Кот подпихнул Кузьме Терентьевичу знававшую лучшие времена стеклянную баночку из-под икры. Баночка была его собственная, как-то так сама собой завелась.

— Ох и наглая ты зверюга. В поликлинику бы тебя сдать. На опыты…

— Я не зверюга, я кот. У меня, между прочим, имя есть. И отчество. И уж точно не хуже, чем у тебя.

— Не хуже, — вздохнул честный Кузьма Терентьевич.

— Поэтому на опыты меня никак нельзя. — Кот назидательно потыкал когтем в сторону потолка. — Наливай, короче.

— Премного благодарствую, Кузьма Терентьевич, — улыбнулся Нитро, принимая кружку. Над пивом — лёгким, светлым и чешским, быстро вспухала шапка плотной пены. Сантехник удовлетворённо потёр колючий подбородок. Полюбовался. Отхлебнул — и машинально попытался посмотреть сквозь кружку на кота, который уже деловито припал к своей емкости.

Дверь кухни отворилась, вошёл Семён.

— Вечера! Всем. — уставился на кота. — Лично тебе, Котовский, я бы советовал валить через форточку. Срочно.

— Миау? — усомнился кот.

— Сейчас сюда придёт Ручник, а он сегодня с утра твоих с Заразой детишек пристраивал. Поймает — он ведь ветеринара звать не будет, сам пассатижами управится.

— Почему это моих? — возмутился кот, без лишней суеты перебираясь со стола на подоконник.

— А потому, Кузенька, что ты у нас на всю округу единственный кобель кота примерно русской голубой породы. И сейчас тебе было бы лучше быть голубым не только в этом смысле. Потому что Ручник сердит. Реально.

— Не имеет права! Это беззаконие какое-то! Я буду жаловаться!..

— Да хоть в Спортлото пиши. С форточкой сам справишься, или открыть поширше?

Уже за полночь, когда бочонок давно иссяк и все разошлись — кто спать, кто за продолжением банкета, а невезучий Ручник вынимать жильцов из застрявшего лифта во втором подъезде — в кухонную форточку негромко поскреблись.

— Ну, чего тебе ещё надо, тварь дрожащая? — сонно поинтересовался Семён, впуская ночного гостя.

— Я не тварь, я кот, — отрезал кот.

— Надо говорить «я не тварь, я право имею», — ухмыльнулся Семён.

— В этом и заключается проблема, которую ты, как юрист…

— Будущий, — уточнил Семён.

— …будущий юрист, должен мне решить.

— Да? А конкретнее?

— Конкретнее так… — Кот легко перескочил с подоконника на стол и уселся прямо на раскрытый «Гражданский кодекс». — Я хочу, чтобы мне больше не приходилось прятаться от всяких электриков с пассатижами и мрачным настроением. Чтобы меня защищал закон, и всё такое. Чтобы… Короче, я хочу иметь права. Понял?

— Понял, понял… Со статьи только слезь.

Будущий юрист сунулся под стол, достал оттуда бутыль с мутным зеленовато-сизым содержимым, потянулся за стаканом.

— Права ему дать, понимаешь… И где я их тебе возьму? Какие вообще могут быть права у движимого имущества?

— Ну, какие-то должны быть. У Ручника же они есть. И у тебя есть. Какие-то. — Кот слез с кодекса, устроился поудобнее и принялся вылизывать левую заднюю лапу.

— Какие-то точно есть. А вот ты для прав статусом не вышел. Не права же человека тебе давать?

— Да я бы не отказался…

— Нет уж, человека мы из тебя, имущество, делать не будем. А вот… — Семён залпом осущил стакан, поморщился и резко выдохнул. — А вот гражданина, пожалуй, можно и попробовать.

— Это ещё зачем? — вскинулся кот.

— Я же сказал: статус. Будешь гражданином — будут у тебя права. Какие-то. Понял?

— Понял, не дурак. — Осторожный кот на всякий случай перескочил обратно на подоконник. — А как ты это собираешься делать?

— Не «ты», а «мы». Мы собираемся.

— Мя?

— Для начала ты подашь заявление о предоставлении тебе гражданства. Естественно, сперва тебе откажут. Тогда ты обжалуешь отказ в суде. Там тебе ещё раз откажут. Тогда ты подашь апелляцию — и тебе снова, как и следовало ожидать, откажут.

— И зачем мне всё это?

— А затем, что со всеми этими отказами на руках… — Семён помотал головой, — В лапах, понятно… Ты сможешь обратиться уже в другую инстанцию. То есть туда. — он многозначительно потыкал пальцем вверх.

— И?

— И там уже всё зависит только от тебя. Сумеешь ему понравиться — выпишет он тебе права. Указом. А может и ещё что перепадёт…

— Думаешь, получится?

— Некая вероятность есть. Определенно.

— Тогда чего мы ждём? — Кот перемахнул опять на стол и встал во весь рост, нервно помахивая хвостом. — Пиши!

Он подошёл к Семёну вплотную и заглянул ему прямо в глаза.

— А там… Там сочтёмся.

— …Итак, мы начинаем нашу программу "Большая мойка"! В студии я, Амалия Дельфинова, и сегодняшний наш гость — новый пресс-секретарь нашего президента! Встречайте! Попрошу аплодисменты, пожалуйста.

Плотно обсевшие зал клакеры вышколенно зааплодировали, камера переехала на «гостевое» кресло. В кресле вальяжно расположился пресс-секретарь. Его вид был исполнен величия и грации, белоснежная манишка сверкала на тёмно-сером с синим отливом фоне, прищуренные глаза смотрели с хитринкой, лукавинкой.

— Сограждане! — начал Кузьма Терентьевич. — Дорогие россияне!

Взмахнул хвостом и веско мяукнул…

Одно утро Алехана Григорьевича

Провинциалы относятся к столице по-разному. Одни, безнадёжно завязшие на своих приравненных к отдалённым территориях, завистливо поглядывают исподлобья, втихомолку прикидывая, как бы это оседлать зелёную лошадь подлиннее да и махнуть с шашкой наголо освобождать неправедно захваченную ворогом колбасу. Другие, по своим и чужим головам выбившиеся «в люди», порвав по пути немало глоток и грелок, по-шерханьи насторожённо высматривают молодую шпану, жаждущую стереть с лица и беззаконно попользоваться добычей. Третьи взирают прозрачно и безмятежно: ну Москва и Москва, что такого?

Алехан Григорьевич Орловский в число тех, других и третьих не входит. У него к этому городу совершенно особенное чувство: Москва для Алехана Григорьевича — подарок судьбы, награда, заслуженная — и всё равно нежданная. Она и сама постоянно одаряет его — новыми видами, событиями, настроениями. Каждый прожитый день — уже драгоценный дар, наполняющий душу радостью и восхищением. Особенно теперь, когда Орловский снова может позволить себе это скромное, но такое утончённое удовольствие: просто пройтись пешком ранним утром от дома до работы.

Ранним утром, да.

А что на лице восторга не заметно, так это и к лучшему. Не в его положении выглядеть наивным юнцом из глубинки, покорённым и очарованным столицей. Тем более вовсе и не юнцом. Меньше этого Алехана Григорьевича устраивает разве что романтический образ огнеглазого байроновского персонажа в развевающемся на ветру чёрном плаще с кровавым подбоем.

Нет уж, этакой романтики нам не надобно. Хватает и той, что есть.

А плащ у Орловского и вправду чёрный — только подкладка не набившего оскомину цвета, а обычная шёлковая, тоже чёрная. Хороший плащ, не новый, но прекрасно для своего возраста сохранившийся. Как и сам владелец. И шляпа у Алехана Григорьевича чёрная, классического фасона. Такую шляпу удобно приподнять аристократическим жестом, приветствуя соседа, поднимающегося навстречу по гулкой лестнице старинного дома на Патриарших прудах. Откуда бредёт сосед в этакую рань, где был всю ночь — до этого Орловскому дела нет: у каждого свои причуды, каждый имеет право.

Сам же Алехан Григорьевич направляет стопы свои на Садовое кольцо. Не кратчайший из путей — но ему нравится эта улица, такая широкая и по раннему часу почти пустая. Рассветное солнце золотит стены домов на противоположной стороне, Орловский же идёт по тени, привычным строевым шагом, обманчиво неторопливым на вид, но куда каким быстрым на деле.