Праздник цвета берлинской лазури - Франко Маттеуччи

— Девственница?

— Да, — прошептала Беатриче.

Кадр за кадром, съемка не останавливалась ни на миг. Сотье со слезами на глазах уже представлял весь мир лежащим у его ног. В голове светилось броское название: «Ночь девственницы live». Все это обещало ему небывалые барыши, а Беатриче — под псевдонимом Кристина — славу порнодивы.

Облачко, видевшее немало любовных сцен, буквально оторопело. Затем в негодовании оно решило раствориться в ночи и навсегда покинуло виллу Каробби.

Голубки архитектора Руджери, поигрывая мускулами, грузили в машину лопаты, грабли, ведра. Вскоре грузовик с сонно улыбающимися парнями проехал мимо Умберты, которая в этот день оделась несколько необычно для себя: в зеленую мини-юбку, коричневый топ и шляпу à la Ливингстон. Какое-то время она могла видеть плечи Замира, его развевающиеся на утреннем ветру волосы и как будто высеченную из камня руку на борту фуры.

Умберта последовала за ними в своем шестисотом «мерседесе»: еще накануне она тоже решила поучаствовать в сборе песка на пляже в Скрипичной бухте. Этим утром она ощущала необыкновенную бодрость, со скоростью 180 километров в час бесстрашно летела по автостраде Аурелия и первой ворвалась на пляж.

По берегу прогуливались чайки; из воды то и дело показывались рыбешки; по серебристому песку шествовала черепаха.

Умберта сняла тапочки, погрузила ступни в прохладный после ночи песок. Необъятный серебристый песок Скрипичной бухты отозвался чистым звуком, похожим на всхлип ребенка. Умберта с силой протолкнула ногу глубже — звук стал насыщенней. Легкие шаги отзывались здесь ударными, на растирание и разминание ногой песок отвечал низкими нотами контрабаса. Песчинки пели и играли под ногами, как настоящий оркестр. Если бы не робость, Умберта пробежала бы по пляжу в освободительном танце, подпрыгивая на песке то с силой, то мягко, как стрекоза. Но полет фантазии вскоре оборвался: она с трудом представляла себя в такой несдержанной ипостаси. Умберта вернулась в обыденный мир, где сверкающие лучи солнца растворяли очертания тела. На какой-то миг она стала похожа на Мадонну, неподвижную, как статуя посреди пляжа, счастливую этим моментом бытия.

Но тут подъехавший грузовик вывалил на песок голубков Руджери. С гиканьем они немедленно бросились в море. Замир бежал вместе с ними; на бегу он как будто случайно задел Умберту и споткнулся, насмешив всех вокруг. Песок издал пронзительный звук. Умберте хотелось остановить его, но Замир умчался в воду.

Руджери на этот раз в элегантном костюме цвета сливок явно нервничал. Ему совсем не нравилось, как Замир с Умбертой смотрят друг на друга.

— Хватит! За работу, немедленно! — закричал он в приступе раздражительности, заставив всех выйти из воды и взяться за лопаты. Песка нужно было много. Преломляя лучи света, он добавит блеска будущим росписям. Этот маленький секрет Руджери делал его декорации по-настоящему волшебными.

Под неприязненным взглядом Руджери Умберта отошла в дальний уголок пляжа. Там она почти спряталась, растянувшись на еще не прогревшемся песке. Против солнца она смотрела на море, на склонившегося к воде Замира, напоминавшего изваяние античного атлета. Длинные, скользящие по скулам волосы подчеркивали двойственность его облика, но и усиливали очарование. От этих мыслей и от наблюдения за Замиром ее отвлек терпкий запах. Оказалось, что он исходил от кустика томата, выросшего прямо в песке. Умберта задумалась, глядя на маленький дикий куст с крупным уже красным плодом. Наверное, он вырос из семечка, прилетевшего с одного из ближайших огородов. Когда-то корабль привез из далекой Америки в Европу первый росток томата. Ее баобаб тоже перенес длинное путешествие по морю, и на него поначалу смотрели с подозрением. Но теперь он вроде бы прижился в саду, слился с пейзажем, стал чем-то постоянным и почти обыденным.

Внезапно странная, непривычная картина вернула ее к грубой реальности. Руджери со страстью целовал Замира. Зрелище двоих мужчин, прижавшихся, прилепившихся друг к другу, совершенно обескуражило ее. По спине пробежала дрожь. Замир при этом ничуть не пытался высвободиться, прильнув к партнеру. В негодовании Умберта топнула по песку; тот издал странный, как будто фальшивый звук. Со злости она сорвала помидор и изо всех сил швырнула его. Красный томат скатился с дюны, сбил черного сверчка, с трудом взбиравшегося по склону. Вместе они оказались на линии прибоя, где их накрыла волна; помидор поплыл в сторону горизонта, а сверчка проглотила какая-то рыбина.

6

Альфонсо, одетый в клетчатую фланелевую рубашку, совсем испекся на солнце. Он переговаривался с Умбертой, отвечая ей ворчанием, похожим на гудение потревоженного осиного гнезда:

— Никому этот баобаб не нравится и не понравится никогда. Коноплянки, дрозды, сопки сделают над ним кружок-другой, принюхаются — и прочь. Только сорока-воровка на нем сидит, но она-то известная дура. А цикады? Их везде полно, а на баобабе ни одной.

Эти разговоры ни к чему не вели, каждый оставался при своем мнении. Альфонсо терпеть не мог эту «громадную кочерыжку», а Умберта обожала баобаб. Ради него она была готова стоять до конца.

Появилась Беатриче в легкой блузке и прекратила их спор. На лице ее было выражение абсолютного превосходства. Раздутая силиконом губа было будто вырезана со страницы глянцевого журнала. С выкрашенными в агрессивный рыжий цвет волосами и в чрезмерно броской одежде сестра показалась Умберте еще более вульгарной, чем прежде. Беатриче спустилась на землю со своих зеленых сандалий на платформах. Пряжки, украшенные бриллиантами, сверкали на солнце. Босиком, демонстрируя лиловый лак на ногтях, она повалилась на траву. Беатриче смущала Альфонсо, хотя он изо всех сил старался не показывать этого: насвистывая под нос, он то разглядывал листья баобаба, то проверял, хорошо ли надуты велосипедные шины, но все равно украдкой косился на нее. Беатриче решила рассекретить садовника.

— Альфонсо, смотри, какую татуировку я себе сделала! — заявила она, внезапно задрав юбку. — Что скажешь?

Красная роза горела адским пламенем. Альфонсо опустил голову, грозно нахмурился, но его глаза поедали изображение на бедре. Наконец ворча он уселся на велосипед, движением, идущим из глубины веков, забросил за плечо грабли и поехал прочь.

Умберта была вне себя:

— Ну зачем все время выставлять себя напоказ? Что ты злишь этого несчастного Альфонсо, дался он тебе!

Беатриче со смехом раскинула руки.

— Эх, святая простота, ничего-то ты в мужчинах не понимаешь. Мужиков нужно сразу брать за яйца. Видела, как он на меня пялился? Как он меня хотел? Если будешь продолжать в том же духе, если не перестанешь грезить наяву в ожидании восточного голубого принца на белом коне, то останешься старой девой. Или, чего доброго, станешь лесбиянкой.

Умберта в негодовании зашагала к кипарисовой роще. Она терпеть не могла подобные разговоры.

Беатриче клубочком свернулась на свежей траве. Баобаб с помеченной солнечными лучами кроной мрачно ухмыльнулся. В неверном свете этого утра лимфа в его корнях волновалась от присутствия Беатриче. Ему больше нечего было желать для счастья. Горизонт больше не наводил страха, все вокруг стало привычным, прошлое почти забылось, и его энергия заливала маленькую планету под названием вилла Каробби.

7

Огромный живот Тицианы, возлежавшей на розовых шелковых простынях, ходил ходуном, заставляя шататься и жалобно скрипеть балдахин à la Людовик XVI над кроватью. Донельзя раздраженная, будущая мама колотила по постели кулачками:

— Ты обязан согласиться! Это же такая возможность! Ради Манлио-младшего!

Предложение архитектора Руджери устроить телевизионную трансляцию праздника в честь дофина Каробби послужило поводом для бурной семейной ссоры. Манлио-старший и слышать об этом не хотел:

— Пустить в дом телевизионщиков? Тут даже и говорить не о чем. Я придумал праздник для немногих избранных, и вдруг выставлю его на посмешище миллионам идиотов? Я годами отказывал суперинтенданту в возможности сфотографировать наши картины, сад, виллу и опубликовать эти снимки в министерском каталоге, а теперь вдруг приглашу весь мир присутствовать при рождении моего сына?

Тициана уже представляла себя свободной от живота, в платье от Роберто Капуччи, белом, длинном, с выразительным декольте. Руджери сумел подобрать нужные слова, чтобы окончательно убедить ее: «Луч, проникающий через маленькое слуховое оконце, зальет светом драгоценную колыбельку в стиле XVII века, покрытую облаками вуали. Под нарастающие звуки музыки вы приблизитесь к ней со вновь обретенной модельной грацией, вы, гибкая нимфа, но одновременно и мать. Как воплощение торжества жизни, вы поднимете к небу Манлио-младшего, наследника Каробби. Вспышки лазеров и огни фейерверков разорвут небо над декорацией невиданной красоты. Как можно обречь подобное шоу на аудиторию из нескольких близких и родственников? Неслыханная глупость, к тому же чересчур дорогостоящая. А в вечер представления на Первом канале можно рассчитывать на миллионы зрителей. Ваш супруг просто обязан согласиться. Ему пришла в голову гениальная идея, так пусть же весь мир об этом узнает. Кроме того, шоу существует, только если его показывают по телевизору».