Праздник цвета берлинской лазури - Франко Маттеуччи

— Прости меня…

Тициана кивнула, волосы короной венчали ее голову.

«Пора оповестить супругу о моем плане», — подумал Манлио. Несколько дней он провел, копаясь в семейной библиотеке, и в одной книге XVIII века наконец-то обнаружил то, что искал. Раскрыв фолиант, захваченный из библиотеки, он стал читать:

— Четвертого сентября тысяча семьсот двадцать девятого года на свет появился Людовик, сын-наследник короля Франции Людовика XV. Чтобы отметить это событие с размахом, подобающим для младенца такого происхождения, возле королевского дворца были возведены разного рода праздничные сооружения: карусели, портики, театральные подмостки, храмы в классическом стиле, пиротехнические машины…

Тициана, чтобы доставить мужу удовольствие, слушала, хотя такие рассказы всегда наводили на нее ужасную скуку. Вот и сейчас она болтала длинными ногами, как школьница, усевшаяся на парту.

— Знаешь, что представляли собой праздничные сооружения?

Тициана помотала головой. Если бы даже знала, она все равно бы не сказала, чтобы не расстраивать его.

Манлио нравилась собственная ученость, он разбирался в истории не хуже какого-нибудь профессора. О, если бы ему родиться в век Просвещения таким же знатным и богатым, как сейчас! Современность была ему отвратительна, и, укрывшись на своей вилле в стиле XVI века, Манлио всячески пытался оградить себя от веяний нового времени.

— Многие знаменитые архитекторы создавали праздничные декорации, чтобы запечатлеть событие в памяти потомков. Устраивалось представление с танцами и музыкой, которое завершалось фейерверком.

Манлио горделиво смотрел на Тициану. Его мечта соединить прошлое с настоящим вот-вот должна была осуществиться.

— Я решил воссоздать на вилле Каробби по случаю дня рождения Манлио-младшего сооружение, аналогичное «большому приспособлению для праздничных огней», какое кардинал де Полиньяк установил на Навонской площади в восемнадцатом веке.

Водрузив книгу на живот Тицианы, Манлио ткнул пальцем в эстамп Джованни Паоло Паннини. Тициана бросила на страницу ленивый взгляд. Все эти гравюры казались ей одинаковыми, тем более что были чернобелыми. Манлио же разошелся не на шутку.

— Напротив баобаба мы в точности воссоздадим тот старинный проект, а справа построим храм Гименея, бога-покровителя брачных уз…

Когда Манлио вновь взглянул на Тициану, та уже клевала носом. Он нежно погладил ее по лицу, жена слабо улыбнулась. Нужно заинтересовать ее чем-то более конкретным.

— Ты будешь героиней праздника, ты откроешь представление, вознеся Манлио-младшего к небу на фоне самой пышной декорации из всех, когда-либо существовавших. В платье от Капуччи ты будешь купаться в аплодисментах…

Тициана прогнала сон и стала внимательно слушать Манлио. Внезапно эта идея предстала в совершенно ином свете. Она, бывшая фотомодель, не собиралась хоронить себя заживо на вилле Каробби. И праздник может стать прекрасным поводом, чтобы напомнить о себе и вернуться на подиум…

— Это будет праздник для немногих избранных, исторический факт, тщательно воссозданный с соблюдением всех деталей.

В глазах Манлио, блестящих, как плазменный экран телевизора, засверкали огни будущего праздника, он был счастлив, что наконец-то достучался до Тицианы.

— Финал не оставит тебя равнодушной. Тысячи огней рассекут небо над нашей виллой. В их отблесках декорации засверкают в ночи…

Тициана смотрела на мужа с обожанием, перспектива стать героиней шоу, снова пройти по подиуму ее буквально заворожила. Неожиданно для себя она прослезилась.

Баобаб начинал приходить в себя от шока, причиненного путешествием. Корни начали впитывать соки из щедро удобренной земли. Хуже всего он пережил тот момент, когда его вырвали из родной земли. Глядя с грузовика на свое разоренное гнездо, прощаясь с красными муравьями, змеями, саранчой, червями, жившими между корней, цветными бабочками, птицами, закатом, жарким воздухом, знакомыми запахами, стадом антилоп вдалеке, баобаб лишился чувств от тоски. И вот теперь его ошеломили жидкими удобрениями и вынудили отказаться от желания умереть. Накачанный наркотиками, баобаб возвращался к жизни, но новый мир ужасал его. Бескрайние просторы сменила узкая полоска горизонта, он оказался в компании низкорослых, рахитичных деревьев, среди бетонных стен, аллей с мелкими цветочками по краям, невыносимых резких запахов и людей, которые приходили на него таращиться, как на уродца. Баобаб хотел взлететь в небо, но проклятые неудобоваримые химические субстанции парализовали волю и раздули его до такой степени, что в какой-то момент он вздрогнул и издал странный звук, как будто рыгнул.

В парке виллы Каробби, сверкая своими нержавеющими боками, приземлился вертолет. На площадке его ждали Манлио и Тициана, одетая в широкий джинсовый комбинезон. Турбина вертолета сдула пыль с длинных цветочных грядок, маленький паучок улетел прямиком в космос, чтобы навсегда там затеряться, двух божьих коровок размазало по стволу баобаба, четыреста пятьдесят шесть листьев сорвались с платанов, кипарисы лишились ста тридцати шести побегов, две тысячи муравьев пропали без вести. «Похоже на бурю в пустыне», — с тоской подумал баобаб. Когда двигатель заглох, листья, побеги, муравьи оказались на земле, убитые и раненые, как на настоящей войне. В пыли, разрезаемой солнечными лучами, виднелись силуэты двоих спускающихся по трапу. Первый, архитектор Руджери, мужчина лет пятидесяти, сухопарый, с благородной сединой, глубокими морщинами около рта, острым носом, шел вперед уверенно и даже торжественно. Юноша в белом по имени Замир, отставший на несколько шагов, сверкал глазами цвета свежей нефти. Умберта, тоже встречавшая гостей, остановила взгляд на нем. Отметив мягкие губы, она подумала о песчаных дюнах в пустыне. Нежная женственность движений придавала ему своеобразное очарование.

Манлио встретил гостей с помпой, прислуга стояла навытяжку, вся семья была в сборе. Архитектор Руджери, получивший «Оскара» за декорации к фильму «Звездный путь, возвращение», был одним из самых известных художников театра и кино. Циник, гомосексуалист, флорентиец, он слыл гением. С помощью Замира, своего главного помощника, он должен был воссоздать «большое приспособление для праздника по случаю рождения дофина». Пока они шли от вертолета к вилле, Манлио Каробби говорил о празднике, почти задыхаясь от нетерпения. Архитектор Руджери слушал его с интересом: и это воодушевление, и эта причудливая идея его увлекли. Наконец ему удалось вставить слово:

— Мы сделаем все, чтобы эта постановка стала событием года. О ней будут писать и говорить все журналисты и телевизионные обозреватели.

Каробби задумался. Ему совсем не хотелось, чтобы его праздник стал темой светской болтовни. Он бы предпочел, чтобы все прошло в узком кругу, но времени на обсуждение деталей было предостаточно, и Манлио решил пока промолчать.

Между тем белые камешки аллеи напевали восточные мелодии под сандалиями Замира. А Руджери, умевший черпать вдохновение повсюду, не без самолюбования демонстрировал свой дар:

— Здесь мы возведем храм, там фонтан, а по краям две копии триумфальной колонны Траяна.

Умберта, Тициана и Беатриче следовали за ними маленькой свитой. Пораженные внешностью Замира, они хихикали и говорили такое, что, с точки зрения любого мужчины, просто не может прийти женщине в голову. Больше всего они потешались над ягодицами юноши, просвечивающими сквозь неплотную ткань брюк. Замир обернулся, догадавшись, что речь идет о нем, и зашагал, вызывающе поигрывая бедрами. Затем он женственным жестом уронил на плечи свой белый тюрбан, встряхнул волосами, и его лицо осветила нахальная улыбка. Архитектор Руджери, будто заметив интерес, проявляемый к Замиру, раздраженно одернул его:

— Замир, не отставай.

Тициана, объездившая весь мир во время съемок для модных журналов, не понаслышке была знакома с такими вещами и безапелляционно заявила:

— Оба непоправимо голубые!

Наивной Умберте глаза Замира показались мягкими, нежными, совсем не похожими на глаза гея. Она вздрогнула, когда он пожал ей руку, кожа Замира как будто излучала потаенное желание. Она никогда еще не видела такого красивого мужчину. Его влажные губы раскрывались, как лепестки розы, и их нестерпимо хотелось поцеловать. За свою жизнь Умберта целовалась только однажды. Целовал ее эмигрант из России, стареющий поэт Валерий Шаганов. Произошло это совершенно неожиданно для нее, на вечерней прогулке в саду. Он посвятил этому украденному поцелую стихотворение.

Белокурая в сердце,белая, как облачко,бежит от времении от руки старикаюная дрожьприкосновениянежной девык сухим морщинам

Умберта провела немало времени с Валерием Шагановым. С ним было приятно разговаривать, слушать его мелодичный голос. Поэт, гостивший у Манлио в течение долгих месяцев, рассказывал ей истории о неизвестных ей мирах, о путешествиях по овеянному волшебством Востоку. Вместе они и придумали пересадить баобаб на виллу Каробби.