Короткая память - Вера Александровна Колочкова

Она и не заметила, как сердито глядит на нее Ниночка – даже плакать вдруг перестала. И очнулась, когда услышала ее возмущенный голос:

– Да при чем тут квартира, бабушка! Ты что! Я тебе о маме говорю, а ты – квартира! Ты ему про маму скажи, что ей плохо! Пусть ему стыдно станет!

– Хорошо, Ниночка, хорошо… Я поняла, Ниночка… Только ты не плачь так больше, ладно? Не пугай меня… Только ведь я не знаю, куда идти-то… Павел ведь говорил, они в новый офис переехали!

– А я знаю, где это. Мы с мамой там у него были. Это возле памятника героям, там еще фонтан недалеко… Большое такое стеклянное здание. А папин офис на седьмом этаже вроде. Или на восьмом… В общем, на лифте надо подниматься.

– А как его контора теперь называется? То есть офис… То есть фирма… Ты знаешь?

– Ой, а я не помню… А кстати, у мамы же такая бумажка маленькая в сумочке есть, я видела! Забыла, как она называется!

– Визитка?

– Да, точно! Визитка! Сейчас я тебе ее принесу! Я видела, мамина сумочка в прихожей лежит… Только ты маме ничего не рассказывай, ладно? Ну, что к папе пойдешь…

– Конечно, не стану рассказывать. Чего ее зря обнадеживать?

– А может, и не зря все, ба… Может, он тебя увидит, и ему стыдно станет… Ты, главное, ему сразу скажи, что если он не вернется, то мама скоро умрет!

– Да ну тебя, Ниночка… Типун тебе на язык!

– Чего сразу типун-то… Сама ты типун!

– Да это поговорка такая… То есть нельзя так говорить, это нехорошо!

– Ну ладно, пусть не умрет… Скажи, что мама болеет сильно… Пусть он испугается, пусть ему будет стыдно. Ведь должно же быть стыдно, если из-за тебя кто-то болеет? Ведь совесть есть у него, правда?

Ну что, что она могла на это ответить? Ничего и не могла. Слов подходящих не было, чтобы объяснить ребенку… Только вдруг поймала себя на мысли, что со стороны очень странно все это выглядит, наверное. Сидят старый да малый, рассуждают о совести и стыде… Хотя в данной ситуации это совсем неприемлемо. Развод, он и есть развод. Обычное, в общем, дело. Какая совесть, какой стыд? Но как все это ребенку объяснить – вот задача…

Так и промолчала, понурившись. Потом произнесла тихо:

– Давай, неси визитку… А я пока собираться буду.

– А знаешь, что еще ему скажи, ба? – задумчиво проговорила Ниночка, сузив глаза. – Скажи ему… Если не вернется, то я его больше знать не захочу. И эту его тетку… Ну, на которую он маму променял… Я всегда ее ненавидеть буду. И его тоже, и его! А вырасту – вообще убью… Пусть так и знает…

Так произнесла это «убью», что у Елены Михайловны даже горло перехватило. Уставилась на внучку во все глаза и шевелила губами, не в силах ни слова вымолвить. Ноги не удержали, плюхнулась на стул, переспросила сипло:

– Родного отца? Убьешь? Ты хоть понимаешь, что говоришь сейчас, дурочка? Да разве так можно, что ты?

– А ему можно, да? Ему можно? – запальчиво крикнула Ниночка, указывая пальцем в сторону спальни. – Ему так с мамой можно? Он разве ее не убивает, скажи?

И тут же заплакала навзрыд, развернулась, убежала. Было слышно, как она с шумом захлопнула дверь в свою комнату. Ей ничего не оставалось, как пойти за внучкой, приговаривая:

– Ну все, Ниночка, все… Не плачь, что ты… Ну сказала глупость, и забудем давай…

Толкнула дверь ее комнаты, вошла. Ниночка лежала ничком на тахте, худенькие плечики ходили ходуном в приступе плача. Подошла, села рядом, огладила ее по светлым волосам. Ниночка дернулась, повернула голову, проговорила сквозь всхлипывания сердито:

– Не надо, ба… Иди лучше к нему… Ну пожалуйста… Иди, ба! Не надо, я сама успокоюсь!

– Ну хорошо… Тогда я пошла.

– Иди…

* * *

На улице было свежо – только что прошел дождь. Елена Михайловна вдохнула полной грудью, остановилась на минуту, прикрыв глаза. Подумалось вдруг с отчаянием – не идти бы сейчас никуда… То есть не ехать в офис к Павлу. А просто прогуляться не спеша по бульвару. Идти потихоньку и не думать ни о чем. Просто замечать, как солнце светит ярко, приветливо. Тополя шумят, белые облака в свежих лужицах отражаются. И вздыхать – хорошо так, господи! Жизнь кругом…

Она и в самом деле была – жизнь. Только не для нее. Вон, люди спешат по своим делам, и нет им дела до чужих горестей. Хотя, может, у всякого они есть, горести-то, большие или малые. Чужого груза на плечах не видно, а свой груз несешь кое-как, спотыкаешься.

На остановке автобуса было людно – середина дня, всем куда-то поспешать надо. Кругом город шумный, суетный, разноцветный. В другое время этой городской суеты и не замечаешь, а когда несешь беду на загривке – света белого видеть не хочется. Взял и померк в одночасье.

А казалось бы – так хорошо, так счастливо все складывалось! У нее ведь всегда одна забота была – чтоб доченьку хорошо в жизни пристроить. Чтоб в достатке жила, не мыкалась в безденежном одиночестве. И так думала об этом, и сяк… Тем более что доченька особых надежд на жизненные успехи не подавала, в школьных науках не преуспела. Больше в зеркало смотрела, чем в учебники.

Да уж, если вспомнить школьные годы… Как однажды вызвала ее на разговор классная руководительница Анна Антоновна, как начала его осторожно:

– По-моему, вы свою Нинель очень балуете, Елена Михайловна. То есть слишком много времени уделяете ее внешнему виду и развитием девочки совсем не занимаетесь. Это неправильно, Елена Михайловна… Вы хоть задумываетесь над тем, куда она после школы пойдет, какую профессию получить сумеет?

– Ну не знаю… – развела она руками растерянно. – Куда все, туда и она… В институт поступит или в техникум…

– Боже, да о чем вы! Какой институт, какой техникум! Она же учиться совсем не хочет, мы едва-едва ее на тройки тянем! Да это еще полбеды… Она же у вас такая… Как бы это сказать… К самостоятельной жизни не приспособленная. И в этом ваша вина, я думаю. Вы растили ее, как нежный цветок, да? Ограждали от трудностей, даже от домашних дел ограждали?

– Так она ж у меня одна… Без отца растет… Я ее жалею. Да пусть и цветочком растет – что в этом плохого?

– Ну да, ну да. Нежный цветок ухода и