Короткая память - Вера Александровна Колочкова

Зачем ты так говоришь? Он все равно твой папа! Так навсегда твоим папой и останется.

– А мама? Как же тогда мама? Ведь она без папы не может, не может! Ты что, сама не видишь, что ли? И пусть он тоже приедет и посмотрит, как маме без него плохо! Как она без него умирает! И тогда он поймет… И никуда не уйдет! Или… Или я тоже заболею, как мама… И мы вместе тогда умрем…

– О господи, Ниночка! Что ты говоришь! Не пугай меня! Чтобы я больше таких ужасных слов от тебя не слышала! Если тебе обидно – ты лучше поплачь… После слез всегда лучше становится!

– Ага, лучше… Вон мама сколько плакала, а лучше не стало! Теперь уж и не плачет…

– Ну тогда поешь хотя бы… Давай я тебе борща разогрею?

– Не хочу! Сказала же! – скривила губы в недовольной гримаске Ниночка. – Ты лучше маму уговори поесть, а я не буду! И вообще, не хочу больше с тобой разговаривать, потому что ты не понимаешь ничего! Папа нас бросил, а ты его защищаешь! Да как ты можешь вообще?

Повернулась, ушла. Елена Михайловна осталась стоять посреди кухни, разведя руки в стороны. Ну что за характерец у внучки, а? Упрямая, себе на уме! Ни в мать, ни в отца. Что из нее вырастет – один бог ведает…

Почему-то на цыпочках она вошла в спальню, встала у изножья большой кровати. Та же картина, ничего со вчерашнего дня не поменялось. Лежит доченька, скукожилась, коленочки к животу подтянула. И снова сердце ожгло жалостью-безнадегой – ангел мой, кровиночка, звездочка ясная, чем же тебе помочь-то?

Очень хотелось заплакать, завыть в голос, но пересилила себя, произнесла нарочито бодренько:

– Ну все, доченька, хватит лежать! Залежишься! Ну впрямь, нельзя же так… Мало ли, что в жизни бывает! Ничего, проживем как-нибудь! Я тебя вон одна растила, твой отец тоже меня бросил… Тебе тогда еще и годика не было… И ничего, вырастила! И ты тоже Ниночку вырастишь, ничего!

Нинель чуть приоткрыла глаза, и тут же пробежала по ее лицу гримаса насмешливой брезгливости. Елена Михайловна даже испугалась – что это с ней? И вздрогнула, когда зазвучал голос дочери – тоже с брезгливо-трагической ноткой:

– О, какие новости, мам… Оказывается, у меня был отец? Насколько я знаю, ты и замужем-то никогда не была! Даже меня на свою фамилию записала, на девичью! А сейчас вдруг заявляешь – меня отец бросил! И что? Думаешь, мне от твоего вранья легче стало?

Нинель распрямилась пружиной, села на кровати, глянула на мать. Глаза были сухими, злыми, и Елене Михайловне даже показалось – ненависть в них плещется. Отчаянная, жесткая, неожиданная:

– Зачем, ну зачем ты врешь, мам? С какой целью? Отца какого-то придумала, надо же! Не было у меня никакого отца, никогда не было! Да ты и сама не знаешь наверняка, от кого меня родила, ведь так?

Ох, как больно… Как больно бьют по сердцу слова дочери… Но надо терпеть. Ничего не сделаешь, надо терпеть. Помоги мне, господи, дай сил…

– Да, доченька, правду ты говоришь, да. Не было у тебя отца, правда. Я тебя для себя родила, признаюсь. То есть был отец, конечно… От святого духа ведь дети не рождаются, это понятно. Да только он и не знает про тебя, я ведь ничего ему не сказала. В командировке была, когда мы с ним… А потом уехала, и все. И тебя родила. А он так и не узнал…

Говорила и сама не узнавала своего голоса – льется елеем, спокойненько так, словно водичка бежит по камушкам. Видать, господь услышал, дал сил да терпения. И дальше льется голос, не умолкает:

– Но я ведь старалась, доченька! Я так старалась, чтобы ты в любви росла, в нежности… Все только для тебя, моя доченька… Вся моя жизнь для тебя…

– И что? Я теперь в ноги тебе упасть должна, так, что ли?

– Нет… Зачем ты так… В чем я перед тобой виновата… Я люблю тебя, как умею, я жизнь могу для тебя отдать…

Лицо Нинель снова исказилось судорогой, и словно перевернуло его в обратную сторону – вместо злобы и ненависти появилось на нем выражение прежнего тоскливого отчаяния. Снова глаза стали пустыми, безжизненно повисли плечи, и снова она улеглась в ту же позу эмбриона – обхватила колени руками, подтянула к животу. И проговорила тихо и тускло:

– Извини, мам, но у меня сил нет… Даже с кровати встать сил нет… И жить… И дышать нет сил… Я так больше не могу, не могу… Уйди, пожалуйста, мам…

– Доченька, да как же так-то! Ну чего ты так расклеилась, милая моя! Все образуется, вот увидишь! Проживем! Я всегда, всегда буду рядом!

– Да при чем здесь ты, мам… Что мне с того, что ты рядом? Подумаешь, какое счастье… Ты же сама понимаешь…

– Конечно, понимаю! Да только в чем уж такое горе, сама подумай! Ну, муж ушел… С кем не бывает? Что теперь, не жить? В любом случае надо жить!

– Надо. Наверное. Но я не могу. Просто не могу, и все. Я не хочу такую жизнь, мама. Не хочу.

– Ну, мало ли, чего мы хотим, чего не хотим… Жизнь – она в любом случае жизнь. Как бы ни сложилась, а жить ее надо. Ну же, Нинель, пересиль себя… Прими, смирись. В конце концов, у тебя ребенок! У тебя есть ответственность за Ниночку! Она ведь тоже переживает… Ну хотя бы Ниночку пожалей! Ты ей нужна, ради нее вставай и живи!

– Мам, ну чего ты от меня хочешь? Отстань! Ты же видишь, я не могу… Мне плохо, у меня все внутри болит…

– Я понимаю, доченька. Но все равно надо себя пересилить.

– Как? Как, я не понимаю? Как?

– Так я ж тебе говорю – хотя бы поднимись для начала. Поешь. Выйди с Ниночкой погуляй. Ну вспомни ты о дочери, в конце-то концов! Может, ей сейчас еще хуже, чем тебе! Она же все дни около тебя сидит, караулит. Не по силам ей такая ноша, пойми. Как бы с ней чего совсем плохого не приключилось…

– А почему Павел ее не пожалел? Почему, объясни? Ведь он должен был понимать, что будет с его ребенком! Что будет со мной! Почему?!

– Ну знаешь… Мужики, они ж по-другому устроены. Чего под них подстраиваться-то? Женщина все видит по-своему, а мужик – по-своему. И вообще… Он ведь не с Ниночкой разводится,