Мэгги Глазки-Денежки - Харлан Эллисон

"Я люблю тебя. Хочу, чтобы ты был моим. - Истина ее слов отзывалась в голове у Костнера. Мэгги принадлежала ему. Наконец хоть кто-то принадлежит именно ему, Костнеру.

- Могу я тебе довериться? Раньше я никогда не мог никому довериться. Особенно женщинам. Но мне нужен кто-то близкий. Как же мне нужен кто-то близкий!

"Это я. Навсегда. Навечно. Можешь мне довериться".

И она стала его - вся целиком. Тело ее несло в себе истину и доверие, пылало любовью так, как ни од но из тех, что Костнеру доводилось познать прежде. Они встретились на продуваемой всеми ветрами равнине воображения, и любовь их оказалась неизмеримо полнее всех прежних увлечений Костнера. Мэгги соединилась с ним, приняла его, причастилась его крови, его помыслов, его разочарований - и он вышел очистившимся, торжествующим.

- Да, я могу тебе довериться, я хочу тебя, я твой, шептал он ей, пока они лежали бок о бок во сне, во мглистой и беззвучной неизвестности. - Я твой.

Мэгги улыбнулась - женской улыбкой веры в своего мужчину, улыбкой надежды и избавления. И тут Костнер проснулся.

Босса выкатили на прежнее место и отгородили от толпы бархатными канатами. Несколько человек уже сыграли на автомате, но ничего не выиграли.

Стоило Костнеру войти в казино, как наблюдатели сразу насторожились. Пока Костнер спал, они успели обшарить всю его одежду, выискивая проволочинки и остроги, блесны и бумеранги. Безуспешно.

Теперь Костнер направился прямо к Боссу и пристально уставился на автомат.

Хартсхорн был уже там.

- Вид у вас неважнецкий, - участливо заметил он Костнеру, присматриваясь к усталым карим глазам игрока.

- Да, есть немного. - Костнер попытался улыбнуться, но не получилось. - Странный сон приснился.

- В самом деле?

- Ага... про девушку... - Он не договорил.

Хартсхорн понимающе улыбнулся. Понимающе, с жалостью и участием.

- Девушек в этом городе хоть отбавляй. С вашими выигрышами запросто выберете подходящую.

Костнер кивнул и сунул в щель первый серебряный доллар. Потянул рукоятку. Барабаны закрутились с таким неистовством, какого Костнер и представить себе не мог, и все вдруг с воем понеслось по наклонной, когда в животе у него вспыхнул живой огонь, когда голова закачалась на тщедушной шее, когда плоть по ту сторону глаз оказалась мгновенно выжжена. Раздался страшный вопль - вопль измученного металла, вопль курьерского поезда, рвущего воздух в своем стремительном полете, вопль сотен зверьков, которых варварски потрошат и раздирают в клочья, вопль нестерпимой боли, вопль ночных ветров, что в ярости сносят верхушки нагромождений лавы. А потом пронзительный вой - безумный голос выл, выл и кричал, улетая прочь, прочь туда, к слепящему свету в конце тоннеля...

Свободна! Свободна! Рай или ад - все едино! Свободна! "

Вопль души, вырвавшейся из вечной тюрьмы, джинна, выпущенного из мрачной бутылки. И в это самое мгновение туманного и беззвучного небытия Костнер увидел, как барабаны замерли, и успел в последний раз засечь результат:

Раз, два, три. Три голубых глаза.

Но получить по чекам ему уже было не суждено.

Толпа взревела в один голос, когда Костнер стал клониться набок и рухнул лицом вниз. Окончательное одиночество...

Босса убрали. Нежелательное соседство. Слишком многих раздражало само его присутствие в казино. Тогда его сняли. И отправили фирме-изготовителю с недвусмысленным предписанием пустить автомат в переплавку.

Пока Босс не попал в руки мастера-литейщика, который уже собирался запустить машину в плавильню, никто так и не удосужился обратить внимание на зафиксированный в окошечках результат последней игры.

- Глянь-ка - ну и дела! - крикнул мастер своему подручному, указывая на три стеклянных окошечка.

- Да-а. Первый раз такое вижу, - согласился подручный. - Три глаза. Видать, старая бандура.

- Точно. Всех этих игр теперь и не упомнишь, заметил мастер, краном опуская игральный автомат на ленту конвейера, ведущего в плавильню.

- Ха, три глаза. Бывает же. Три карих глаза. - Он рванул рубильник - и лента повезла Босса в ванну расплавленного металла - в ревущий ад печи.

Три карих глаза.

Три карих глаза, что выглядели такими усталыми. Такими загнанными. Такими обманутыми. Всех этих игр теперь и не упомнишь.