Сказание о Луноходе - Александр Струев

Скоро он так заработался, что собственным примером начал искоренять вещизм.

– Тяга к вещам страшнее любого предательства! – высмаркивая нос, утверждал Редактор.

Кончилось тем, что он перестарался. Два месяца товарищ Фадеев проходил в одном и том же измятом костюме. А однажды, собираясь на улицу, отказался надевать пальто и шапку и, подняв воротник пиджака, стремглав пробежал от подъезда к машине. В довершение Редактор пересел с правительственной «Чайки» в обычную оленью упряжку и пробовал в сопровождении ста саночников и ста грибников-топтунов передвигаться по городу.

– Ты что, сдурел?! – строго выговорил Вожатый. – Заканчивай фокусы! Забыл, что ты руководство?!

В тот же день товарища Фадеева пересадили обратно в правительственный лимузин. Выдали длинное, серого драпа с бобровым воротником пальто, высокий, тоже бобровый, пирожок на голову, уютные меховые полусапожки, шерстяной шарф в мелкую клеточку, перчатки лайковой кожи на кролике и пятнадцать добротных костюмов. За считанные минуты Редактор преобразился. Партийный приказ – не шутка, его следует неукоснительно выполнять, и товарищ Фадеев каждый день щеголевато показывался в собственном кабинете в элегантном костюме, обязательно в белоснежной сорочке при галстуке, но лохматый, как черт. Демонстрируя свое отношение к излишествам, он отказался причесываться. Но даже после такого перевоплощения Фадеев не сделался лучше. Писать он продолжал исключительно огрызком карандаша, а ел самые дешевые рыбные консервы.

– Я вам не какой-нибудь барин! – любил повторять он.

Как-то Редактор выговорил Сергею Тимофеевичу:

– Смотри, довыпендривается твоя Ирка! Ходит в иностранщине выряженная! Кто она – артистка?! У нас заслуженные и те сами шьют, а твоя все модничает, все одним местом крутит! Она ж у тебя учитель! – выпучив глаза, почти кричал Фадеев. – Смотри, допрыгается! И никто тогда не поможет ни Ирке, ни тебе!

После разговора с Редактором Сергей Тимофеевич выкинул из дома последний проигрыватель, утопил в реке оставшиеся диски, которые нет-нет да и прослушивал перед сном, а иногда, когда пропускал лишнюю рюмочку, не выдержав, и подпевал в голос.

– С дури, с дури! – вспоминая про такие откровенные вечера, вздрагивал Министр.

Он еще сильнее сосредоточился на работе, запустил в неведомый космос очередную серию космических кораблей, один лучше другого, вывел на орбиту сверхновый Носитель Флага Республики. Этих Носителей Флага по космосу было расставлено уже три.

«Надо больше, гораздо больше!» – писал в передовице товарищ Фадеев и словно грозил Сергею Тимофеевичу: довыделываешься, умник!

И хотя Флаги на орбите становились все значительней, все ярче, страх за себя, за Левку, за непутевую дуру Ирку не покидал Министра. Перед глазами стоял страшный пример. Два года назад был вышвырнут из кабинета Секретарь Совета по Национальной Безопасности. Его грубо схватили, с лацкана пиджака содрали бриллиантовые звезды отличия, и товарищ Фадеев самолично впихнул неуклюжего простофилю в рейсовую телегу, на которой разжалованный добрался до дома. На следующий день консьержка в подъезде не пустила опального прогуляться по двору:

– Сиди дома, филин! – захлопывая перед носом дверь, злобно выкрикнула румяная баба. – Сиди, доходился!

И скорая помощь, с обаятельной Татьяной Павловной, врачом первой категории из спецбольницы, не приехала, как обычно, померить давление и проследить за приемом необходимых лекарств. А наутро к подъезду подогнали грузовик и велели сдавать квартиру.

– Вам новая будет. Собирайтесь, у вас час остался!

Квартиру ему подобрали в райцентре, в ста километрах от Тулы, и всех туда переселили, и родственников, и друзей, в три комнаты, без уборной и отопления. А все из-за сына! Снюхался с иностранкой и сбежал за границу. Предал Родину. Фадеев требовал всю «насквозь прогнившую семью и окружение» вздернуть на деревьях вдоль Рублево-Успенского шоссе, чтобы никому из проезжающих на госдачи чиновников неповадно было. Вожатый запретил.

– Что они, фрукты? Ты в какое время живешь, серость! Забыл, какой год на дворе?! У нас жизнь меняется, ни притеснений, ни репрессий, ни голодовок! Полная свобода личности. У тебя же в Газете про это написано!

Редактор угрюмо молчал.

– Значит – спокойнeе! В Тулу, значит, в Тулу, на новое место работы, а не куда-нибудь! Не надо сор из избы выносить, а то мусором так страну загадите, что живого места не останется! Чтоб ни-ни! – пригрозил Вожатый.

Фадеев, поджав губы, с ненавистью смотрел перед собой:

– Я б его, собаку!

– Пусть живет под Тулой, сапожником по специальности работает! – обрывая Редактора, проговорил Вожатый и не спеша стал расхаживать по кабинету. – Что про нас простой народ скажет, если уже министры ополоумели! – с горечью закончил Он.

После этого случая товарищ Фадеев стал еще придирчивее к руководству и советовал Вожатому упразднить само название министр.

– Слово очень неподходящее, с гнильцой! – доказывал редактор. – Других слов не подберем, что ли, не обзовем, что ль, их по-другому?

Но Вожатый возразил:

– Для политики «министр» даже очень хорошее слово, достойное и уважительное. Оно так или иначе подразумевает, что министр – человек воспитанный, образованный, авторитетный, можно сказать, благородный. Все считают, что кого попало в министры не возьмут, поэтому министр на официальных приемах выглядит совсем убедительно, и получается, что ответственность в министре за поступки вроде бы должна быть тоже особая. С министром всегда дело иметь приятней и договариваться веселей, чем с каким-нибудь неизвестным уполномоченным или, как ты предлагаешь, полпредом. А название «главдруг», товарищ Фадеев, совсем говно! – резко заметил Вожатый. – А вот Секретаря Совета Безопасности у нас больше не будет, обойдемся без него. Сам как-нибудь справлюсь! Теперь я безопасность! – заключил Вожатый.

Как ни пытались скрыть скандал с Секретарем Совета Безопасности, но шила в мешке не утаишь, обслуга уже гудит! Быстрее всех шофера кремлевские в курсе – «Малый Совнарком» – так эту братию величают. Еще не успели наверху подумать, а они уже перешептываются, а за ними и горничные, и дворники-снегочисты, и врачи с машинистками наперегонки загалдели, а дальше – и не удержать! – поскакало-поехало. Ползут, ползут слухи, слухами обрастают, и иностранные газеты уже пописывают, рассусоливают, что, мол, никакой свободы личности у нас не наблюдается, что абсолютная диктатура кругом, полная изоляция от окружающего мира. Хорошо, в стране нашей хождение иностранных газет запрещено. Ни одну иностранную газету ни в киоске, ни в библиотеке не встретите. Хотите почитать, так езжайте за границу, а там хоть учитайтесь! Мы не возражаем. Даже в Министерстве иностранных дел и Комитете защиты мира иностранную подписку ликвидировали, а подшивки за прежние годы сожгли во дворе. Иностранные журналы мод из ведомственных ателье подчистую повыкидывали. Ни про животных, ни про рыб зарубежных научных трудов не сохранилось. Если хоть одно незнакомое слово в тексте попадалось, этот экземпляр сразу на помойку несли.

– Наши рыбы по-иностранному не понимают! – улыбался товарищ Фадеев. – По-нашему они чирикают!

И к иностранным языкам подход теперь стал особый – это ж не физика, в самом деле!

– Если хотите с нами разговаривать, учите, господа-товарищи, наш родной язык. Он ничем не хуже вашего. То-то!

С иностранными газетами проще, чем со слухами, бороться оказалось. Эти же слухи доносили, что под Тулу ни один чемодан опального Секретаря Совбеза не доехал, а Органы руками развели.

– У нас в описи только люди обозначены, рост их, значит, возраст, особые там приметы, а никаких чемоданов и котомок никогда и не значилось! Какой нам от них прок, что мы – почта?! – вспылили органавты.

Спасибо, Тульский Наставник распорядился самое необходимое из детского дома выделить и опальному отвезти, а от себя лично отрез шерсти положил и банку сметаны отправил, злых языков не побоялся.

– Отец за сына не отвечает! – сказал, передавая сукно и сметану, Тульский Наставник, но Вожатый ему это на Кремлевском приеме припомнил, пожурил. Тот на коленях три часа у кресла Вожатого голым простоял, только тогда простили. Но все мы Тульского за тот поступок еще больше зауважали. Один Фадеев шипел:

– Развели панибратство! Скоро от Партии ничего не останется! Я бы этого Тульского под лед!

Все в руководстве боялись и ненавидели желчного, мстительного Фадеева, с железными, накачанными, как у культуриста, мускулами, хитро прищуренными глазками и очень больными почками, отчего его желтое вытянутое лицо выглядело болезненным и еще более неприятным. Когда Редактор произносил тосты, прославляя Вожатого, когда подобострастно тряс начинающей лысеть головой с всклокоченными остатками черных волос, в выражении его бегающих свинячьих глазок сквозила неприкрытая ненависть ко всему, и, может быть, – страшно подумать – даже к Нему! Для чего Он подпустил Фадеева так близко? Отчего доверился?!