Ночь Веды - Раиса Крапп

— Странные слова ты говоришь, Алена. Почему же правильно не иметь силы помочь?

— Господь создал тело, а не недуг. А уж калечит это совершенное Божье творение сам человек. Хворь ведь не приходит со стороны. В человеке она рождается, человеческое это порождение.

— Погоди, Алена. Да ведь хвороба — наказание Господне человеку по грехам его.

— Нет, — покачала Алена головой. — Никто ее не посылает. Каждый сам себе ее творит, потом страдает. Убери грех — не станет хворей. Вот то-то и больно мне, что не могу я хворь изжить, вырвать корень ее способен лишь сам страдалец. Но я не могу научить его, заставить поверить в истинность моих слов — болит душа, пребывая в сиротстве. Он ведь не поучений от меня ждет, а чтоб я вот сейчас ему помогла, боль его утишила.

— Да если ты знаешь, что усилия твои столь бессмысленны, зачем же идешь, когда зовут?! Душу рвешь за каждого?

— Не знаю, матушка. Бог знал, зачем дал мне мои таланты. И разве бессмысленную жизнь прожила Велина? Может быть, получая некоторое облегчение, человек получает последнюю отсрочку? Получает время, чтоб задуматься о себе, о своей жизни. Задуматься, как много и как легко теряет и как долго мучается после. А ведь кажется, так мало надо, чтоб избежать мучений, всего-то — любви больше в душе своей иметь. Хворей разных несчетное число, а причина у всех одна-единственная — скудность любви.

Заговорила Алена мать, увела от вопроса, на который и сама себе ответить не хотела. Ее саму сейчас снедали недобрые чувства. Так любила ли она Ивана? А если любила, почему так горька любовь ее была, почему стала источником печали? Иль любовь не перестает быть собою, даже когда солона от слез и пустынно безрадостна? Да и такой ли уж безрадостной она была? Может быть, несчастливая любовь для того бывает, чтоб научился человек ценить малые радости: возможность просто видеть любимого, быть рядом, хоть и не с ним, но рядом. Радоваться тому лишь, что он есть? В сладостной боли сжималось сердце Алены, когда доводилось нечаянно увидеть Ивана, встретиться с ним невзначай. Но боли этой она никому не отдала бы.

На Велинино озеро Алена больше не ходила, хоть и тянуло туда. А вот за околицей виделись почитай каждый вечер. Иван, чаще всего, приходил вместе с Любицей. Алене невдомек было, что Любица нарочно поджидает-высматривает его, да и выходит, случайно будто бы, чтобы с Иваном вместе пройтись. Ивану хитрости ее неуклюжие все открыты были, но снисходительно улыбнуться над ними он разрешал себе только в душе. Отчего радость не подарить, если Любица прям светится вся от нее? И он всякий раз «удивлялся» «нежданной» встрече. Но хоть липла к нему девица, Иван ее простодушием не пользовался, был с нею, как со всеми девушками. Нет, не со всеми — Алену выделял. С другими он мог хохотать беззаботно, на шутки да подначки ихние отвечать. Иван за словом в карман не лез, на любую подначку ответить умел. Бывало, распалятся противницы в словесном состязании с парнями, Иван за всех отговориться мог. У девиц и слова уж кончатся, в запале примутся они донимать его дразнилками — смеется Иван над их бессилием его уязвить. И посередь смеха да веселья острый короткий взгляд на Алену. Другой совсем, будто и не он девиц в кучу-малу валит, да барахтается в ней же.

Всего и надо им было бы — искренним словом перемолвиться. Но Алена горда была и от любви своей той же гордости требовала. Никогда и никого ни о чем не просила, а уж о любви — тем боле. Иван же видел одно — в Алене Ярин души не чаит. И Ярин не чета ему — бездомному, безродному пастуху. За такого любая пойдет. Любая… Да Алена-то не любая. Ей-то Яринова любовь в радость ли? Этого Иван понять не мог. Ясно, что меж этих двоих ровно кошка пробежала. Да такого с какой парой не случается? С ним она вон тоже неприветлива — глаза холодом обдают. В лесу да у озера другая она, веселая, смешливая была. Теперь же — надменна и строга. Не будь тех первых встреч, Иван бы подумал: «Экая спесивая девка!»

Ярин тоже на игрища приходил. Стал он прежним опять, покорным и несчастным. Всегда поблизости от Алены, но как вроде на два шага сзади. И это лыко тоже в строку было — а как ему вести себя после той размолвки, которой Иван свидетелем был? Только покорно ожидать, когда прощен будет. Алена же его вовсе не замечала. И лишь когда заговорить с ней пытался, приблизиться — предостерегала колючим взглядом. Строптивость да неуступчивость Аленины тоже Ярину на руку были. Хоть и не торопились явно осуждать Алену, а все ж Ярину сочувствовали. Да и как не пожалеть его, когда, забывшись вроде, смотрел он на неласковую любовь свою, а в красивых цыганских глазах его столько тоски неизбывной было.

А потом вот что случилось. Перестал Ярин за околицу приходить. Один вечер нет и другой, и третий. Да уж в самый первый известно стало — в загул опять парень ударился. И ловила Алена осуждающие взгляды, понимала, ее винят в том, что Ярин опять с пути сбился. Трогали ее эти взгляды? Да, пожалуй, не сильно. Не знала она за собой вины. И вот в третий вечер, поздно уж, переполошил всех крик истошный, а потом на свет костра девица выбежала:

— Ой, зарезал! Помогите, Христа ради! Скорей!

— Да кто зарезал?! Кого? Где?

— Там! Там! Ярин! Ой, да скорее же!

Подхватились, побежали гурьбой на вестницей недоброй.

И впрямь, насмерть сцепился Ярин с какими-то чужаками. Тех четверо. Правда один в стороне уже валялся, но трое других окружили Ярина с кольями. Он, в разорванной рубахе, кровью испятнанной, нож из руки в руку перекидывал, в середине крутился, как волк молодой огрызался. Глаза диким огнем сверкали, зубы блестели в оскале.

Парни, подскочивши, чужаков-то похватали, колья отобрали, за руки, за плечи держали. А те в запале яростном хоть и сопротивлялись грубой хватке, да в драку не особо рвались.

— Вы лучше своего бешенного держите! — выкрикнул один. — Он у вас, должно, на голову хворый! Пес бешенный!

А Ярин из круга выпрыгнул, никого к себе близко не подпускал, выставив нож перед собой, куражился пьяно:

— Ну, подходи! Подходи!

— Ярин, уймись, — шагнул к нему один из парней.

Резким молниеносным выпадом Ярин метнулся в его сторону, парень едва успел отскочить, плюнул с досадой:

— Вот дурак пьяный!

— Еще кто?! Давай! — сверкал зубами Ярин.

— Да ну его, дурака пьяного, — сказал кто-то. — Пошли.

— Его нельзя так оставлять, беды наделает, — возразил нерешительный голос.

— Охота тебе на нож? Иди.

В стороне на траве заворочался четвертый из чужаков, лежавший доселе недвижно, попытался встать. Ярин вдруг подскочил к нему, ударил ногой, опять опрокинул навзничь.