Ночь Веды - Раиса Крапп

А то любили еще, в кружок тесный сбившись, истории всякие слушать. Слушали предания старых времен, сказки волшебные, а чаще — страсти какие-нито. Такой жути наслушаются, что потом и домой по ночи идти боялись девки, понятное дело, парни-то виду не показывали, посмеивались над девичьими страхами. А девкам, хоть и страшно, а все ж хорошо, потому что тепло двоим под одной свиткой, и рука милого на плече — при такой-то защите можно хошь сколь бояться. А уж когда Алена начинала сказки да предания сказывать, про все забывали, иной раз уж светать начнет, тогда спохватятся, что еще и поспать бы надо. И откуда она только знала такие, не иначе как от старухи Велины.

Что хороводы Алена любила, про то и говорить не надо. И в плясках первая была. Наперебой ее в пару звали. С нею так все ладно и ловко получалось! Стоило только поглядеть в зеленые глаза ее, зажечься от белозубой улыбки — и ноги уж сами несли по кругу, земли не чуя, выделывали такие коленца, что сам плясун диву давался. И хороша же она была: то величественна, как княжна, то озорна по-скоморошьи! Любовались ею равно и парни, и девицы-подружки. Может, это искреннее девичье любование опасной соперницей кому со стороны и странно показалось бы. Только никому из девиц и в голову не приходило худого вздумать. Знали все — с игрищ она одна домой пойдет. Хотя нет, одна она редко ходила, провожали ее толпой до калитки, а потом разбредались в темноту парами, Алена же спать шла, ей пары не было.

И не потому не сыскивалась ей пара, что робели парни пред Аленой, — нет, не робели. Росли с измальства вместе, Алена никогда не заносилась, и хоть на язык остра была, меру шутке знала — ни разу насмешкой никого не обидела, а если кого и задевала, так по заслугам. Нет, не в том дело. Просто-напросто знал каждый: не про него Алена. Эвон Ярин каков, кому с ним ровняться — и красив, и богат — но и он, выходит, все ж не тот, кого Алена ждет.

Ярин — первый парень, самый завидный жених на деревне. Отец его, богатющий мужик, с самим князем знакомство водил, случалось, в доме своем его привечал. Потому имел большое влияние во всех делах, которыми село жило. Семья у них большая была, крепкая. Друг за дружку всегда горой стояли, были как пальцы в кулаке, — умели и постоять за себя, и настоять на своем. С Ярином вместе в семье пятеро братьев было, он третьим среди братьев. Всех Бог ни умом, ни статью не обидел, — из себя видные, высокие — под потолок в отцовских не низких хоромах. И хоть батьку с мамкой давно переросли, но к родителям своим с покором да уважением. А Ярин даже среди них выделялся: черные кудри цветом в воронье крыло отливали, лежали на плечах; глаза шалые с поволокой — девицы, кто поумней, бежали этого взгляда опасного; нос с хищной горбинкой и с тонкими, нервными ноздрями; губы дерзкие, жадные; зубы, ровно снизка жемчугов, часто открываются в улыбке либо усмешке. Хорош был Ярин, слов нет, да недоброй красотой, темной, дьявольской. И глаза в длинных ресницах — лишь засмотрись в них — в такую бездну увлекут… в погибельную. Потому, когда являлся Ярин на игрища, не спешили девушки уцепиться за богатого жениха, наоборот, от греха подальше отступали потихоньку в темноту, кто с любимым, а кто в одиночку скоренько домой бежали. Ведь приходил Ярин не песни петь да игры играть, а выбрать себе утеху к ночи. Жаловаться на него да справедливости искать — только себя ославить. Род Ярина прирастал многочисленными дядьями, братьями, кумовьями, да все не простыми землепашцами, а людьми уважаемыми, солидными. Крестный отец Ярина у самого князя служил — куда уж тягаться. А после того как однажды побили все ж парни Ярина крепко, стали его всюду дружки сопровождать, такие же сорви головы, как он, в труде земледельном никчемные, до бражки да девиц охочие.

На Алену глаза у Ярина давно уж разгорелись. Тогда старуха еще жива была, и намерения его она упредила. Не знала Алена, какой разговор про меж них вышел, только Ярин до самой смерти Велининой ни разу к девушке не подошел даже. Только когда встретиться доводилось, обжигал он Алену цыганскими своими глазами, блестел зубами толи в улыбке, толи в оскале, и молча мимо проходил.

А вот когда не стало Велины, в тот же день, как схоронили ее, он Алену выглядел в укромном месте. Она тогда после похорон в избушке прибиралась, скарб немудрящий старушачий разбирала. Когда похмурело, — будто тень густая на домишко легла, — обернулась Алена. Он стоял, загородя собою двери.

— Что тебе, Ярин? — спросила Алена, досадуя, что помешал он ее раздумьям и тихой, торжественной скорби.

— Аль не знаешь — что? Люба ты мне. Ведьма эта стерегла тебя пуще пса цепного, теперь ее время кончилось. Моя ты теперь, Алена. Теперь я тебе буду заступником.

— От кого же? — невесело усмехнулась Алена. — Уходи добром, Ярин.

— А то? — Он шагнул к девушке, встал перед ней, чуть ни на две головы выше, широкими плечами свет дневной заслонил.

— Ярин, я зла никому не хочу, даже тебе. Оставь меня сегодня, иначе боюсь, худо будет. Еще найдется время поговорить.

— Не за разговором я пришел, — коротким смешком рассмеялся Ярин. — И ждать больше не стану — довольно уж ждал. Каким худом грозишься? Старуху кликнешь? Ну спробуй, покличь. Только ни старуха тебя не услышит здесь, и никто другой, — он положил тяжелые руки на тонкие плечи девичьи, смял их.

— Мне защитников не нужно, Ярин, мне и самой себя защитить не в труд, знай это, — подняла она тяжелый взгляд на него.

Отшатнулся Ярин, будто не девица хрупкая очами потемневшими глянула, а кузнечный молот как в наковальню, в грудь ударил. И еще шагнул назад, давило на него жуткое, нечеловеческое, а Алена, ладони перед собой поставив, на него надвигалась. Хотел он прикрыться рукой от двух злых огней, но их зеленый свет пронизал его всего. Корчился Ярин, как пустой камыш, в яростном зеленом пламени сгорая.

— Запомни, что скажу, — в голосе холод лютый, у Ярина по коже мурашки, волосы ворохнулись. — Остепенись, довольно уж. А не послушаешь коли, будешь и дальше девичьи слезы точить — берегись тогда. За каждую слезинку спрошу, и ответить заставлю.

— Алена… Алена… — из последних сил вытолкнул Ярин мольбу из ссохшегося горла.

Она будто в себя пришла, брови дернулись — не то в удивлении, не то в испуге… Больше Ярин не помнил ничего, пришел в себя далеко за селом. Все тело стонет, как в драке остервенелой избитое, руки, в которых Алену сжимал, жжет огнем нестерпимым — сунул бы в ключ студеный, да держал так. Еле домой приплелся и, ни с кем слова ни молвя, не раздеваясь, рухнул на постель и до утра в сон, как в беспамятство провалился.

Часть пятая