Расскажу тебе о Севере - Юрий Николаевич Тепляков

— При таких оборотах машине осталось работать минут пятнадцать. Температура 600 градусов. И потом мы все равно не выгребем. Только стоим на месте, до берега не дотянем.

— Алеша, ты дед у меня мудрый. Я тоже не дурак. Остановить дизель — сразу положит. Делай что хочешь, но обороты держи.

И только дед успел сказать «добро» и слететь вниз по трапу в свой машинный ад, полный пара и грохота, как нас вновь положило на борт.

Медленно, медленно мачты пошли к волне. Мы уже одним бортом черпали воду, она проливалась куда-то внутрь корабля, и от этого крен был еще больше. Вот мачты чиркнули по воде. Ну, еще секунда! Еще одна, еще маленький, совсем маленький толчок волны, и мы перевернемся. Капитан, ухватившись за какую-то железку, висел надо мной и кричал в амбразуру:

— Ну, старина, выдержи. Родной, выдержи!

Это он кораблю.

И корабль услышал капитана. Сбрасывая воду, будто это тягучий расплавленный вар, он снова поднимал мачты.

— Еще один такой крен — и конец. Я знаю, он выжал из себя все.

Андрей говорил о корабле как о живом человеке. Может поэтому «Семипалатинск» — эта облезлая синяя скорлупа — его и услышал в самый тяжелый миг. А может, он тоже, как живой, не хотел умирать.

— Ты знаешь, о чем я подумал, когда мачты легли на воду?

Это капитан уже ко мне.

— Снимать валенки или не снимать? Смешно? Дурацкая мысль. А вот пришла. Но будь ты и чемпионом мира, все равно через двадцать минут замерзнешь в этой чертовой воде. Если что, за борт не прыгай. Просто незачем. Через полчаса нас, наверное, снова положит.

— Слушай Андрей, может, мне записку написать? Ну, знаешь, всем родным, мол, простите, ну чего тебе объяснять...

— Не распускай нюни. Если не выгребем, и корпуса не найдут. А ты записку...

И капитан сплюнул кровь. Губы у него разбиты. Лица почти не видать из-за ледяной корки.

А корабль снова ложился на левый борт.

Прибежал матрос.

Капитан спросил:

— Ну, как там ребята?

— Человек пять обморожены. Остальные...

— Остальным всем за ломы и на палубу.

А корабль тянуло на левый борт, и снова переборка становилась нашим потолком, и снова нужно было хвататься за что-то, лишь бы не вылететь из каюты.

— Вася, пора, давай стучи Петропавловску.

«Я — «Семипалатинск», я — «Семипалатинск». Окалываться не успеваем. Главный двигатель охлаждаем забортной водой. Почти потеряли остойчивость. Крен достигает критического. Вынужден был дать сигнал бедствия. Судно плохо управляется. Главный двигатель работает на пределе. Обмерзание».

Андрей ждал, пока радист отстучит последнее слово. Медленно, будто решаясь.

— А теперь — SOS! Может, услышат. Всё!

Я посмотрел на часы: два ночи. А в Москве, далекой Москве, лишь пять часов вечера. Люди после работы вливаются в метро, стоят в очереди за колбасой на ужин, кто-то спешит на свидание. Люди, неужели вы не слышали, что мы звали вас на помощь?! Неужели вы не слышали, как над черными ревущими волнами наш радист кричал, задыхаясь, в микрофон:

— Я «Семипалатинск» — SOS! Я «Семипалатинск» — SOS! Я «Семипалатинск» — SOS!

Он кричал потому, что наши ребята, обмороженные, измученные, еще били этот проклятый лед. Но они, как солдаты в бою, уже падали, теряя последние силы. И все меньше и меньше их поднималось в атаку. Но мы не виноваты, что нас было всего двадцать четыре. А океан... если б вы видели, какой он огромный и бездушный!

— Я «Семипалатинск» — SOS! Я «Семипалатинск» — SOS!

Маленький кусочек проволоки связывал нас с миром. И вся надежда: наш земной Паганель — Вася Харитончик, перекричит ли он океан, достучится ли в чьи-нибудь сердца?

— Я «Семипалатинск» — SOS! Я — «Семи...»

Вася осекся на полуслове и будто влез в передатчик. Сквозь непрерывный треск, писк и еще черт знает что мы услышали слабый голос.

— Я — «Абагур», Я — «Абагур». «Семипалатинск», слышу вас. Сообщите свои координаты.

Капитан вырвал микрофон. Как он там, у амбразуры, почувствовал голос корабля — одному богу известно. Но он уже кричал.

— «Абагур», я — «Семипалатинск», понял. Локатор вышел из строя еще утром. Последняя точка — траверз мыса Крестовый. Четыре мили от берега. Где мы сейчас, не знаем. Пытаемся выброситься на берег, но, кажется, тащит в океан. Ищите нас у мыса Крестовый. Прием.

— Я — «Абагур», вас понял. От вашей последней точки нахожусь в тридцати милях. Иду полным. Сколько вы сможете продержаться? Прием.

— Я — «Семипалатинск», машина может отказать в любую минуту, охлаждаем забортной водой. Последний крен был шестьдесят градусов. Окалываться больше не можем. Если что, команду подбирайте на плаву. Скажите ваш ход. Прием.

Треск, писк, грохот. «Абагур» молчал. Неужели пропал? Ну где же ты, «Абагур»?

Целый час, целую вечность молчал «Абагур». И снова — будто вынырнул из бездны.

— Я — «Абагур», я — «Абагур». «Семипалатинск», вы все время куда-то пропадаете. (Это мы-то пропадаем!) Почему не отвечаете, почему не отвечаете? У нас тоже отказал локатор. Поэтому включите все огни. Даю пятнадцать миль. Скоро буду вашей точке. Держитесь. Мы рядом!

Я не видел войны, я видел только хронику в кино: лейтенант, залитый кровью, поднимал свой взвод в последнюю (наверное последнюю) атаку.

Я вспоминал того лейтенанта, когда смотрел на нашего капитана, тоже залитого кровью. Он первым ушел на палубу колоть проклятый лед. Он был солдат, он был в бою и неважно, что вместо винтовки в руках держал чугунный лом. И ребята пошли за ним. Это тоже была последняя атака. Ведь «Абагур» уже рядом. Мы должны, обязаны были держаться...

Моряки рождаются на свет по нескольку раз. И только судовые журналы отмечают эти даты. Больше они никому не известны.

«21 февраля в семь тридцать пять встали под борт танкера «Абагур» — это из судового журнала «Семипалатинска»».

В ту минуту мы поняли, что родились. Был понедельник.

...Наверное, жалкий вид имел наш «Семипалатинск». Накренившись на левый борт, весь обросший льдом, он еле-еле держался на плаву. С танкера прямо на палубу прыгнуло человек двадцать. Вооруженные лопатами и ломами, они рубили лед.

Андрей, дед и я перелезли на «Абагур». В унтах, полушубках, с воспаленными красными глазами, какие-то еще отрешенные, будто нас впервые вытащили на солнце из темной ямы. В теплой отделанной под светлый орех капитанской каюте у нас закружилась голова