Объяснение в ненависти - Петр Владимирский

Вера вдруг остро, ярко вспомнила Женю Цымбала. Высокий, стройный, яркие синие глаза, густые девичьи ресницы, роскошная длинная копна соломенных волос. Когда бригада «скорой» привезла мальчишку с разрезанными венами и Лученко встретилась с родителями, сообщившими ей, что их пятнадцатилетний сын глухонемой, Вера внутренне сжалась. Она не знала, как работать с глухонемым подростком. Однако, войдя в палату и увидев мальчика, неожиданно для самой себя совершенно успокоилась, почувствовала уверенность: она непременно справится. Лежащий на больничной койке у окна бледный, какой-то прозрачный юноша тронул ее.

Разговоры доктора Лученко с Женей Цымбалом строились так: он читал по ее губам вопросы, а ответы писал в старой, пожелтевшей от времени амбарной книге. Из ответов складывалась цельная картина. Обычное дело: несчастная любовь. Ехал на занятия в свой кружок юных ювелиров, увидел Ее в автобусе и уже не мог отвести глаз. В ней все было чуть-чуть слишком: слишком крупный рот, слишком большие глаза, слишком полная грудь под слишком обтягивающей футболкой. Даже зубы, когда она улыбалась, открывались слишком крупные. Но это странным образом понравилось ему, а почему — он не задумывался. Смотреть на нее было приятно и немного стыдно, потому что он видел ее будто сквозь одежду и не мог с этим ничего поделать.

Мечтательный юноша Женя Цымбал вспоминал девушку весь день, а завтра увидел ее вновь, в том же самом автобусе, в это же время. И сразу покраснел, как краснеют только рыжие и блондины, — пунцовым цветом ото лба до ключиц. Хорошо, что в такой толчее никто не обращает ни на кого внимания. Она стояла, отвернувшись к окну. Он изучал ее шею. Сердце застучало, как маленький пулемет, когда он опустил взгляд и увидел, как туго джинсы обтягивают бедра девушки.

Теперь он ждал появления незнакомки, как ждут тайного свидания. Даже еще сильнее. Женя заранее приходил на конечную остановку и терпеливо ждал, когда она придет и присоединится к остальным пассажирам. А выходила она всегда на две остановки раньше. Евгений жалел, что на занятия в ювелирной мастерской нужно ездить только по вторникам и пятницам.

Родители Евгения Цымбала слишком берегли его. Пару раз Вера видела их в палате. Отец — спокойный, судя по строгому лицу терпеливый человек, какой-то крупный чиновник. Мать— полная женщина, с властным лицом. Это они придумали ребенку занятие, отвели его к известному в городе ювелиру. Тот обучал нескольких мальчиков своему ремеслу, растил учеников. Женя оказался очень способным художником, закрытый мир ювелиров пришелся ему по душе.

Не может быть, чтобы у такой красивой девушки не было парня, думал юноша, но очень нелогично желал, чтобы его не оказалось. И представлял себе, как решится, как выйдет из автобуса и подаст ей руку. Она удивится, конечно, но протянет ему свою, и он поможет ей сойти со ступенек… Дальше эти грезы не имели продолжения, так как предполагали знакомство, то есть обмен именами. Она-то свое назовет: судя по всему, девушка не стеснительная. Женя наблюдал, как с ней заговаривали, просили передать талон на компостер или, кажется, спрашивали о какой-то улице. Она всегда охотно откликалась, улыбаясь, а его сердце колотилось о ребра… Но как быть ему?

Лет до тринадцати мир без звуков казался Жене естественным, тем более что он перестал их слышать с четырех лет, после болезни, и успел привыкнуть. И общение с помощью жестов казалось Жене нормальным. Пока он не стал замечать, что девушки — другие. И вот уже два года он натыкался на стену, отделяющую его от остального мира.

Несколько месяцев Женя не решался к ней подойти. Наконец в пароксизме какого-то отчаяния он остановил свою избранницу, попытался познакомиться, ища в глазах болезненное сострадание к инвалиду. Но нашел только любопытство здоровой красивой девушки. Несколько невероятно счастливых дней он встречал ее после работы, показывал свои серебряные резные колечки и серьги, она взяла один набор. По ее губам было очень легко читать.

А потом он увидел ее с другим. Они столкнулись у лестницы в парке. Она стояла наверху, разговаривала. Увидев Женю, совсем не растерялась.

Сказала, улыбаясь: «Мальчик, у нас с тобой ничего не получится».

По ее полным губам он прочитал легкое сочувствие к нему.

Совсем другим языком говорило ее взрослое, налитое женское тело. Но теперь он к нему никогда не прикоснется.

Ничего не получится?..

Он и не помнил, как вбежал в дом, как наполнил водой ванну. Достал из шкафчика лезвие и полоснул по одной руке, потом подругой. Помнил только досаду, когда пришел в сознание уже в больнице. Мать вернулась с работы раньше времени…

Лученко встречалась с Цымбалом каждый день. Женя исписывал крупным старательным почерком несколько страниц в клеточку, писал медленно, но упрямо. Он шел на контакт удивительно легко, даже с радостью. Вера Алексеевна старалась не нарушить возникшей между ней и юношей хрупкой исповедальной нити. Она наблюдала, как он старательно излагает на страницах свои мысли, и ей казалось, что этот мальчик сошел с картины Нестерова «Явление отроку Варфоломею»…

После того как Женя описал историю своей любви, Вера стала читать такие строки:

«Зачем я родился таким? Ведь я же инвалид, ошибка природы. Ублюдок недоразвитый. Такому лучше не жить. Для чего мне мучиться?»

— Прежде всего ты человек, Женя, — возразила Вера Алексеевна, глядя ему в глаза и понимая, что нельзя сказать: «Надо жить. Ты обязан жить и мучиться». — И у тебя, как у всякого человека, конечно, есть право выбора, жить тебе или умереть. Но! Разве такой серьезный выбор делается сгоряча? Мужчины так не поступают.

«А чего же еще ждать, если мне не повезло?»

— Как ты можешь судить о своем невезении, не испытав везения? А может, это и есть везение, а невезение тебя ждет в будущем? Ты не узнал как следует ни людей, ни себя. Ты не испытал жизни по-настоящему, глубоко, разносторонне. Такая ли уж ты «ошибка»? Минусы можно обратить и в плюсы — все зависит от точки зрения. Дар слуха, которого ты лишен, способен быть и тяжким грузом. Знал бы ты, сколько я слышу отвратительных слов, шума и грохота, разрушающих меня и мешающих жить!

«Вы что, серьезно?»

— Почти… А тебе лишние звуки не мешают сосредоточиться для творчества. Ты ведь художник, а значит, особенный человек, не так ли?

«Я очень люблю рисовать. Когда рисую с натуры, мне кажется, что ничего некрасивого нет, а даже если есть, на моем рисунке оно становится прекрасным».

— Наши призвания похожи. Я тоже думаю, что несчастливых людей нет, есть люди, которые просто забыли, что они счастливы. Но давай продолжим наши рассуждения. Дар слова, от отсутствия которого ты страдаешь, тоже не самый лучший дар. Болтливость, косноязычие, ненормативная лексика… Но и это ерунда по сравнению с тем, что люди на земле говорят на нескольких сотнях разных языков и зачастую не в силах понять друг друга. А есть универсальный язык: язык тела. Глаза, мельчайшие жесты, мимика говорят намного больше слов.

«Да, я знаю».

— Вот видишь. Посмотри на собак, они не разговаривают, но это не мешает им прекрасно ориентироваться среди таких разговорчивых созданий, как люди, и быть самыми счастливыми ушастыми существами на свете. У меня у самой есть спаниель, я знаю, о чем говорю…

Тут разговор зашел о собаках, а о них Вера могла говорить бесконечно. Оказалось, что Женя тоже любит собак. В следующий свой приход Лученко сказала:

— Ты анализируешь наши разговоры, и тебе кажется, что я просто занимаюсь утешением.

«Как вы догадались?»

— По губам. Помнишь о языке тела? А ведь ты им тоже владеешь на высоком уровне. Ну-ка, посмотри на меня, попробуй прочитать.

«У вас был сегодня, кажется, трудный день… Вы огорчены, что кому-то не удалось помочь».

— Верно. Пришлось направить одного страдающего человека в стационар. Жаль, не люблю этого, но разговоры не помогали. А может, я допустила в чем-то ошибку.

«Разве может врач ошибаться?»

— А ты как думал? Мы тоже живые люди, как все. Как и ты. Ты допустил ошибку, и это большое везение, что она не закончилась трагически.

«Не уверен. Зачем страдать?»

— Дружочек мой, кто ж тебе обещал, что жизнь — это сплошные радости? Это и страдания тоже. Но ты вдумайся: если можешь страдать, значит, можешь и радоваться, ведь одного без другого не бывает. Ты получил меру страданий, должен был дождаться и радости. Терпения не хватило? А ты дождись. Успеешь еще уйти, но не лучше ли досмотреть кино до конца? Кто знает, сколько интересного еще покажут.

«Кроме красоты, есть еще любовь. А мне она не досталась».

— Опять спешишь. О любви мы еще поговорим, но не кажется ли тебе, что жизнь Евгения Цымбала нужна не только ему? Каждый человек, красивый он или урод, совершенный или с изъяном — кому-то на свете нужен. Не буду говорить прекрасных слов о родителях и родственниках, но все зачем-то нужны, каждый человек — особенный. Ты вот слушаешь меня и не соглашаешься, а это потому, что ты еще не успел всего узнать и понять. Ты не урод и не калека, ты не болен и не несчастен — просто не нашел себя, не уловил главного, не почувствовал.