Некрополитика - Ахилл Мбембе

Будучи крупным рабовладельцем, Томас Джефферсон прекрасно понимал дилемму, которую ставил перед ним плантаторский режим и статус подневольного человека в так называемом свободном обществе. Он постоянно испытывал жалость к "несчастному влиянию на нравы нашего народа, которое оказывает существование рабства среди нас". Действительно, в его глазах практика рабства сводилась к абсолютной беззаконности. Оно вело к постоянному проявлению самых неконтролируемых пакостей. Как проклятая часть американской демократии, рабство было манифестацией развращенного и безвольного деспотизма, который покоился на крайней деградации тех, кого поработили. Плантация - это действительно "третье место", в котором наиболее впечатляющие формы жестокости имеют свободное распространение, будь то нанесение телесных повреждений, пытки или казни без суда и следствия.

В Англии XVIII века владельцы плантаций в Вест-Индии собирали деньги, чтобы финансировать зарождающуюся культуру вкуса, художественные галереи и кафе - места высшего уровня цивилизованного обучения. Колониальные бароны, такие как Уильям Бекфорд, плантаторы, такие как Джозеф Аддисон, Ричард Стил и Кристофер Каррингтон, обеспечивали патронаж культурных учреждений. Они раздавали заказы художникам, архитекторам и композиторам. Цивилизованность и потребление предметов роскоши шли рука об руку: кофе, сахар и специи стали жизненной необходимостью для цивилизованного человека. Тем временем колониальные бароны и индийские набобы транжирили незаконно нажитые состояния, стремясь воссоздать для себя аристократическую идентичность.

Наконец, "цивилизация нравов" стала возможной благодаря новым формам накопления и потребления богатства, открывшимся благодаря колониальным приключениям. Действительно, начиная с XVII века внешняя торговля считалась лучшим способом укрепления богатства государства. В то время как контроль над международными торговыми потоками отныне предполагал владение морями, способность создавать неравные отношения обмена стала решающим элементом власти. Если золото и серебро, найденные за границей, были желанны для всех государств и различных княжеских дворов Европы, то перец, корица, гвоздика, мускатный орех и другие пряности также были желанны. Но так же обстояло дело и с хлопком, шелком, индиго, кофе, табаком, сахаром, бальзамами, всевозможными ликерами, смолами и лекарственными растениями, которые покупались за гроши вдалеке и продавались по непомерно высоким ценам на европейских рынках.

Чтобы умиротворить нравы, нужно обзавестись несколькими колониями, создать концессионные компании и потреблять все больше товаров из дальних уголков мира. Гражданский мир на Западе, таким образом, во многом зависит от насилия вдали, от освещения центров злодеяний, от войн за вотчины и других массовых убийств, сопровождающих создание опорных пунктов и торговых точек по всем четырем углам планеты. От этого зависит поставка холста, мачт, древесины, смолы, льна и канатов для парусных кораблей, а также таких предметов роскоши, как шелк-сырец, глазурованная и набивная бязь, соль для консервирования рыбы, поташ и красители для текстильной промышленности, не говоря уже о сахаре. Иными словами, зависть, любовь к роскоши и другие страсти больше не подвергались досадному осуждению. Напротив, новые желания зависели от институционализации режима неравенства в планетарном масштабе. Колонизация была главным колесом этого режима. В этой связи историк Ромен Бертран говорит о том, что колониальное государство "оставалось государством на военной основе". При этом он имеет в виду не только поборы во время завоевательных войн, не только осуществление жестокой частной юстиции или свирепое подавление националистических движений. Он имеет в виду то, что следует назвать "колониальной политикой террора", то есть намеренное преодоление порога путем применения насилия и жестокости к людям, которые в преддверии этого были лишены всех прав. Желание разорвать их на куски выражается в обобщении таких методов, как поджог деревень и рисовых полей, казнь простых жителей, чтобы показать пример, разграбление коллективных запасов продовольствия и зернохранилищ, облавы на мирных жителей с особой жестокостью или систематические пытки.

Таким образом, колониальная система и рабовладельческий строй представляют собой горький осадок демократии, то, что, по интуиции Джефферсона, разлагает тело свободы, неумолимо ведя его к разложению. Перекликаясь друг с другом, все три порядка - порядок плантации, колонии и демократии - никогда не расходятся, как не расходились Джордж Вашингтон и его раб и компаньон Уильям Ли, как не расходились Томас Джефферсон и его раб Юпитер. Каждый орден придает свою ауру остальным, находясь в строгом соотношении кажущейся дистанции и подавляемой близости и интимности.

Мифологии

Критика насилия демократий не нова. Ее можно напрямую прочесть в контрдискурсах и практиках борьбы, которые сопровождали как ее возникновение, так и ее триумф в XIX веке. Возьмем, к примеру, различные варианты социализма, этой другой новой идеи XIX века, или анархизм конца XIX века и традиции революционного профсоюзного движения во Франции перед Первой мировой войной и после кризиса 1929 года.

Один из фундаментальных вопросов, возникших в то время, состоял в том, чтобы понять, может ли политика быть чем-то иным, нежели государственным делом, в котором государство используется для обеспечения привилегий ми- нитета. Другой вопрос заключался в том, при каких условиях радикальные силы, стремящиеся ускорить наступление будущего общества, могли бы ссылаться на право на использование насилия для обеспечения реализации своих утопий. На философском уровне речь шла о том, как человечество может развить, не прибегая к трансценденции, свои способности и увеличить свою силу действия, что является единственным способом самовоспроизводства человеческой истории.

К концу XIX века появилось понятие прямого действия. Прямое действие задумывалось как насильственное действие, формируемое независимо от государственного посредничества. Его целью было освободиться от ограничений, мешающих человеку общаться с собственными источниками энергии, и, таким образом, саморазвиваться. Ярким примером здесь является революция. Способ насильственного устранения всех объективных сил, противостоящих изменению устоев общества, революция направлена на ликвидацию классовых антагонизмов и приход к эгалитарному обществу.

Другой пример - экспроприирующая всеобщая забастовка, целью которой является установление другого способа производства. Этот вид конфликта без посредничества по определению запрещает любые компромиссы. Кроме того, он отказывается от любого примирения. Революция мыслится как насильственное событие. Это насилие планируется. В случае революционных событий это насилие может замазать дегтем тех, кто олицетворяет порядок, который должен быть опрокинут. Хотя оно неизбежно, его необходимо сдерживать, обращая против структур и институтов. Революционное насилие действительно обладает чем-то неустранимым. Оно направлено на разрушение и ликвидацию установленного порядка - ликвидацию, которая не может происходить мирным путем. Оно нападает на порядок вещей, а не людей.

Анархизм, под разными фигурами, представляет себя как превзошедший, в частности, парламентскую демократию. Основные анархистские течения стремились осмыслить политическое вне буржуазного господства. Их проект должен был покончить с любым политическим господством - парламентская демократия была одной из его форм. Для Михаила Бакунина, например, преодоление буржуазной демократии происходит через преодоление государства - института, специфика которого состоит в том, чтобы стремиться к собственному сохранению,