Некрополитика - Ахилл Мбембе

колониальная машина стремилась не просто блокировать их желание жить. Она стремилась повлиять на их способность считать себя моральными агентами и уменьшить ее.

Клиническая и политическая практика Фанона решительно противостояла этому колониальному порядку. Лучше других он уловил одно из великих противоречий, унаследованных от современной эпохи, которое его время пыталось разрешить. Масштабное движение по заселению мира, начавшееся на рубеже нового времени, завершилось массовым "захватом земель" (колонизацией) в масштабах и с использованием технологий, невиданных в истории человечества. Гонка за новыми землями не привела к распространению демократии по всей планете, но открыла новый закон (номос) Земли, главной особенностью которого стало утверждение войны и расы в качестве двух привилегированных таинств истории. Сакраментализация войны и расы во взрывном мехе колониализма сделала его одновременно противоядием и ядом современности, ее двойным фармаконом.

В этих условиях, считал Фанон, деколонизация как конституирующее по-литическое событие вряд ли могла обойтись без применения насилия. Во всяком случае, как первичная активная сила, насилие предшествовало появлению деколонизации, которая заключалась в приведении в движение одушевленного тела, способного полностью и безоговорочно справиться с тем, что, будучи предшествующим и внешним по отношению к нему, мешало ему прийти к своей концепции. Но чистое и неограниченное насилие, каким бы творческим оно ни было, никогда не могло быть защищено от потенциальной слепоты. Попав в стерильное повторение, оно в любой момент может деградировать, и его энергия будет поставлена на службу разрушению ради разрушения.

Со своей стороны, главной функцией медицинского жеста было не абсолютное искоренение болезни, не подавление смерти и не наступление бессмертия. Больной человек - это человек, у которого нет семьи, нет любви, нет человеческих отношений, нет общения с обществом. Это был человек, лишенный возможности аутентичной встречи с другими людьми, с теми, с кем априори не было общих уз по происхождению или роду (глава 3). Этот мир людей без уз (или людей, стремящихся лишь к тому, чтобы отстраниться от других) все еще с нами, хотя и в постоянно меняющихся конфигурациях. Он населяет изгибы и повороты обновленной юдофобии и ее миметического аналога, исламофобии. Он обитает в стремлении к обособленности и эндогамии, которые преследуют нашу эпоху и вовлекают нас в галлюцинаторную мечту о "сообществе без чужих".

Почти повсеместно возрождается закон крови, закон талиона и долг перед своей расой - два дополнения атавистического национализма. До сих пор более или менее скрытое насилие демократий растет на поверхность, создавая смертельный круг, который захватывает воображение и из которого все труднее вырваться. Почти повсеместно политический порядок заново конституируется как форма организации смерти. Постепенно террор, молекулярный по своей сути и якобы оборонительный, ищет легитимации, размывая отношения между насилием, убийством и законом, верой, заповедью и послушанием, нормой и исключением, и даже свободой, слежением и безопасностью. Больше не заботятся о том, чтобы с помощью закона и правосудия исключить убийство из книг жизни. Теперь каждый случай - это случай, когда нужно рисковать высшей ставкой. Ни человек-террорист, ни терроризируемый человек - оба они являются новыми заменителями гражданина - не терпят убийства. Напротив, если они не просто верят в смерть (данную или полученную), они воспринимают ее как окончательную гарантию закаленной в железе и стали истории - истории Бытия.

От начала и до конца, как в мышлении, так и в практике, Фанона волновали вопросы невосстановимости человеческой связи, неразделимости людей и других живых существ, уязвимости человеческого рода и особенно военного злодея, а также заботы о том, как вписать живое во время. В последующих главах эти вопросы рассматриваются по диагонали и через меняющиеся фигуры. Поскольку Фанон проявлял особую заботу об Африке и постоянно связывал свою судьбу с судьбой этого континента, африканский мир, естественно, занимает передний план размышлений (главы 5 и 6).

Конечно, есть имена, которые мало относятся к вещам, но проходят над ними или рядом с ними. Их функция - обезображивание и искажение. Именно поэтому вещь, в своей истинности, склонна сопротивляться как имени, так и любому переводу. Это происходит не потому, что вещь носит маску, а потому, что сила ее распространения сразу же делает излишними любые уточнения. Для Фанона таковыми были Африка и ее маска - негр. Была ли вещь "Африка" просто всеобъемлющей сущностью, лишенной исторического веса и глубины, по поводу которой каждый мог сказать почти все, что угодно, и это не привело бы ни к каким последствиям? Или же она обладала собственной силой и, таким образом, представляла собой проект, способный, благодаря собственным жизненным резервам, достичь собственной концепции и вписать себя в эту новую планетарную эпоху?

Фанон внимательно следил за тем, как люди ощущают поверхности и глубины, свет и отражения, тени. Он стремился рассказать о мире живых существ, не увязая в повторениях. Что касается конечных смыслов, то он знал, что их следует искать в структурном, а также как и в неясной стороне жизни. Отсюда и то необычайное внимание, которое он уделял языку, речи, музыке, театру, танцу, церемониям, обстановке, всевозможным техническим объектам и психическим структурам. Тем не менее, это эссе вовсе не о том, как воскресить мертвых, а скорее о том, как фрагментарно вызвать в памяти великого мыслителя о преображении.

При этом я не нашел ничего более подходящего, чем фигуральный стиль письма, колеблющийся между головокружительным, растворением и рассеиванием. Этот стиль состоит из перекрещивающихся петель, края и линии которых каждый раз возвращаются к своей точке исчезновения. Читатель поймет, что функция языка в таком письме - вернуть к жизни то, что было оставлено силам смерти. Он открывает доступ к залежам будущего, начиная с будущего тех, в ком еще не так давно было трудно определить, какая часть относится к человеку, а какая - к животному, объекту, вещи или товару (глава 6).

 

Глава 1. Выход из демократии

 

Цель этой книги - из Африки, где я живу и работаю (но также и из остального мира, который я не перестаю исследовать) - внести свой вклад в критику нашего времени. Это время перенаселения и планетарной ризации мира под эгидой милитаризма и капитала и, как следствие, время ухода от демократии (или ее инверсии). Чтобы реализовать этот проект, я использую сквозной подход, обращая внимание на три мотива: открытие, пересечение и циркуляция. Подобный подход плодотворен только в том случае, если он дает возможность обратного прочтения нашего настоящего.

Подход исходит из предпосылки, согласно которой подлинная деконструкция мира нашего времени начинается с полного признания провинциального статуса наших дискурсов и неизбежно регионального характера наших понятий, а значит, с критики любой