Можно дойти пешком - Род Серлинг

- Вы должны уйти отсюда. Вам здесь нет места. И ничего вашего уже нет. Вы понимаете?

- Я вижу, что это так, - тихо сказал Мартин, кивнув головой. - Но понять... нет, понять этого я не могу. Почему нет?

- Мне кажется, потому, что в жизни нам выпадает только одна возможность. Может так быть, что на каждого отпущено только одно лето. Роберт улыбнулся. Теперь в его голосе звучало глубокое и сердечное сострадание. - Тот мальчик, тот, которого я знаю, тот, который здешний. Это его лето, Мартин. В точности как когда-то оно было вашим. - Он покачал головой. - Не заставляйте его делиться с вами.

Мартин поднялся и смотрел теперь в сторону, в темноту парка.

- Там... так плохо? Там, откуда вы пришли? - спросил Роберт.

- Я так считал, - ответил Мартин. - Я живу как в бешеной гонке, папа. Я слаб - и вот я выдумал, что я силен. Мне страшно до смерти - а я играю этакого сильного человека. Но внезапно все это настигает меня. И я почувствовал такую усталость, папа. Я почувствовал такую адскую усталость, потому что гонка была такой долгой... И тогда... в один прекрасный день я понял, что я должен вернуться. Я должен был вернуться и прокатиться на карусели, и послушать джаз с эстрады, и полакомиться сахарной ватой... Я должен был остановиться и перевести дух, закрыть глаза, вдыхать этот запах и слушать...

- Мне кажется, мы все этого хотим, - тихо заметил Роберт. - Но ведь, Мартин, когда вы вернетесь туда, вы, возможно, обнаружите, что и там, откуда вы, тоже есть и карусели, и играет джаз, и есть летние ночи. Может быть, вы просто не посмотрели где надо. Вы оглядываетесь, Мартин. Попробуйте заглянуть вперед.

Молчание. Мартин повернулся, чтобы посмотреть на отца. Его душила любовь, самая нежная нежность, какое-то звено, которое связывало его с этим человеком сильнее и глубже, чем зов крови.

- Может быть, папа, - сказал он, - может быть. Прощай, папа.

Роберт отошел на несколько футов, остановился, постоял так, спиной к Мартину, потом снова повернулся к нему.

- Прощай... сын, - сказал он.

Через мгновение он уже исчез. За спиной у Мартина тихо пришла в движение карусель. Огни были погашены, ни единого звука не раздавалось, только смутные силуэты коней перемещались по кругу. Мартин ступил на карусель, когда она двинулась в свой круговой путь, - безмолвный табун деревянных скакунов с нарисованными глазами, ночной быстроногий табун. Карусель обошла полный круг, затем стала останавливаться. На ней никого не было. Мартин Слоун исчез.

Мартин Слоун вошел в аптеку. Это была та самая аптека, которую он помнил еще мальчишкой, но внутри она ничем не напоминала ту, разве что кроме общих очертаний да лестницы, что вела к кабинету на антресолях. Теперь здесь было светло и весело от разноцветных полосок флюоресцентных трубок, оглушительно играл сверкающий огнями музыкальный автомат, замысловатый сатуратор с газировкой блистал хромированными частями. Было полным-полно старшеклассников, которые танцевали под эту громкую музыку или увлеченно листали журналы для подростков в уголке возле окна, выходящего на улицу. Аппарат для кондиционирования воздуха источал прохладу. Мартин пробирался сквозь сигаретный дым, сквозь рев рок-н-ролла, сквозь смех подростков и их подружек, оглядываясь в поисках хотя бы чего-нибудь, что было бы ему знакомо. Молодой продавец газировки улыбнулся ему через стойку.

- Привет! - сказал он. - Что бы вы хотели?

Мартин уселся на кожаное сиденье хромированного табурета.

- Может быть, шоколадную содовую с мороженым, а? - сказал он парнишке за стойкой. - Мороженого три шарика.

- Три шарика, - повторил парнишка. - Сейчас я вам это мигом все сварганю. Будет первый класс! Тридцать пять центов. Ладно?

Мартин улыбнулся не без грусти.

- Тридцать пять, говоришь? - взгляд его снова обежал помещение. - А что старый мистер Уилсон? - спросил он. - Был когда-то здесь владельцем.

- А, он умер, - ответил парнишка. - Давным-давно. Лет пятнадцать назад, а может, и двадцать. Какое вам мороженое - шоколадное, ванильное?

Мартин не слушал его.

- Ванильное? - повторил парнишка.

- Я передумал, - сказал Мартин. - Я, пожалуй, не стану брать эту содовую. - Он стал подниматься с табурета и едва не упал, потому что его правая негнущаяся нога на момент оказалась в неловком положении. Табуреты эти не для таких ног деланы, - заметил он с горестной улыбкой.

Парнишка за стойкой поддержал разговор:

- Уж точно. А вас это что - на войне?

- Что?

- Ногу. Вас на войне ранило?

- Нет, - задумчиво ответил Мартин. - По совести сказать, это я свалился с карусели, когда еще совсем клопом был. Потом неправильно срослось.

- Карусель! - щелкнул пальцами парнишка - Слушайте, я же помню эту карусель. Ее сломали несколько лет назад. - Он улыбнулся доброй улыбкой. Но уж было поздно, как я полагаю, а?

- Как это? - спросил Мартин.

- Я хочу сказать, вам-то уж было все равно. Запоздало.

Мартин медленно оглядел аптеку.

- Очень запоздало, - тихо сказал он. - Для меня очень запоздало.

Он снова вышел наружу под горячее солнце. Жаркий летний день - 26 июня 1959 года по календарю. Он прошелся по главной улице и вышел из городка, направляясь к заправочной станции, где он так давно оставил свою машину, чтобы ей сменили смазку. Он медленно шагал по пыльной обочине шоссе, чуть приволакивая правую ногу.

На заправочной станции он расплатился, сел в автомобиль, развернул его и поехал назад, к Нью-Йорку. Лишь один раз он оглянулся через плечо на щит с надписью: "Хоумвуд, 1,5 мили". Надпись обманывала. Это-то он знал. Хоумвуд был дальше. Гораздо дальше...

Мужчина высокого роста в костюме от братьев Брукс, сидящий за рулем красного "мерседес-бенца", задумавшись, сжимал руль, направляясь на юг, к Нью-Йорку. Он не очень хорошо представлял себе, что ждет его в конце путешествия. Он знал только одно: кое-что он открыл для себя. Хоумвуд. Хоумвуд в штате Нью-Йорк. До него нельзя дойти пешком...