Земля — Сортировочная (сборник) - Алексей Иванов

Столовка наша была длинным и плоским зданием, около которого весной раньше всех начинали, а осенью позже всех кончали кружиться мухи. Левым боком она врезалась в чертополох пустыря на месте сгоревшего десять лет назад дома Обноскиных, правым боком она врезалась в крапиву пустыря на месте строительства Обноскиными нового дома. Перед ней раскинулась вытоптанная площадка со скамейками, а за ней были помойка и задний двор дома тетки Рыбец и ее мужа. Фасад их дома выходил на улицу Долорес Ибаррури. На заднем дворе имелись свинарник и загон. Там обитали чудовищные свиньи, откормленные на столовских объедках. В столовке Рыбец работала одна, потому что была сварливая и всех выжила. Воровать ей теперь никто не мешал. Хотя кормила она и не очень хорошо (чтобы больше доставалось свиньям), посетитель у нее не переводился.

Я подошел к столовке как раз в обеденный перерыв. Двери были закрыты изнутри, а на улице околачивались несколько шоферов и приезжих с вокзала. Я через крапиву обогнул столовку с фланга и начал ломиться в заднюю дверь. Дверь неожиданно быстро открылась.

– Чего надо? — жуя, спросила Рыбец.

– Девушка, не хотите познакомиться? — произнес пароль Бабекус.

– Иди, откуда пришел, — назвала ответ Рыбец.

– Я Бабекус, — сообщил я.

Рыбец выплюнула в лопухи селедочную кость и отдала честь.

– Кибер готов? — поинтересовался Бабекус и заставил меня оглядеться.

Ветер мел мусор по двору. В синее небо впаялась какая–то птица. Вдали бубнила станция. Не было ни души.

– Готов, — сказала Рыбец, исчезла и вскоре появилась вновь с завернутым в желтую газету котенком, который в точности напоминал Ваську.

– Похож? — спросил Бабекус у Рыбец, хотя мог бы спросить и у меня.

– Копия. Специально перебросили из Волопаса комбинат, чтобы его сделать.

Рыбец развернула газету и извлекла из кармана засаленного фартука ключ. Вставив ключ в скважину на конце куклы, она повернула его пару раз.

– Завод на два дня, — сказала она.

Я взял котенка в руки. Котенок на глазах оживал, стал теплым и мягким и наконец зашевелился. Я погладил его, и он мурлыкнул.

«Нравится? — спросил меня изнутри Бабекус. — То–то!»

– Когда будет десант? — задала вопрос Рыбец.

– Ночью. Прощай.

– Здравия желаю! — Рыбец снова козырнула и закрыла дверь.

Я развернулся. Рядом из–под ограды свиного загона торчали рыла двух свиней, зло и зорко глядевших на меня.

– Уж не шпионы ли мятежников?… — пробормотал Бабекус.

Он подошел к рылам. Одно из них хрюкнуло. Он резко и сильно пнул ногой в каждое. С невообразимым визгом свиньи улетели на другой конец загона, а из столовки вынеслась Рыбец.

– Проверка слуха, — сказал ей Бабекус. — Отставить.

– Не замай! — с глухой угрозой ответила Рыбец и ушла.

«Теперь давай на станцию», — велел мне Бабекус.

Сокращая путь, я пошел задворками, а потом выбрался на маленькую улицу Белы Куна, которая вела мимо столярного цеха.

«Стоп, дружок, — забеспокоился во мне Бабекус — Похоже, это патруль…»

У забора на бревнах сидели столяры Булкин, Хо–лявко и Горшков и играли в подкидного.

«Они каждый день так патрулируют…» — отозвался я и чуть не упал, потому что Бабекус оттеснил меня от управления телом, как от прилавка.

– Эй, пацан, — пристально глядя на меня, встал Пашка Холявко. — Ты чего качаешься? Чего это у тебя?

– Котенок, дяденька, — ответил Бабекус. «Дурак, — сказал я ему. — Кто ж Холявку дяденькой зовет?»

Пашка был на полгода моложе Лехи Коробкина. В армию он не ушел потому, что во время призыва отправился в лес за грибами и заблудился, уйдя аж за Старомыквинск. Бабекуса от всего этого бросило в панику. Я помрачнел при мысли, что принимаю его неприятности близко к сердцу.

– Зачем кошака на станцию тащишь? — спросил Холявка и подозрительно посмотрел на котенка.

Раньше ты здесь хоть из ЦРУ — вали, зеленый свет, а теперь пацана с котенком тормозят!… Нечисто.

– Это товарища Палкина котенок, — ответил Бабекус.

– Дак домой тащи.

– Заперто там, — быстро сказал я вперед Бабекуса, который уже собрался нести сущую чепуху о болезненной страсти начальника железнодорожного узла к этому котенку, выражающейся в желании непременно быть вместе, и так далее.

– Н–ну ладно, — неохотно сказал Холявка тоном человека, которому очень хочется придраться, да не к чему, — иди…

«Спасибо!» — шепнул Бабекус.

«Гад!» — разозлился я.

«Ладно–ладно, — добродушно капитулировал Бабекус. — Ты за повстанцев, что ли?»

«Я всегда за революцию и за подполье!» — ответил я.

Через липы скверика зажелтел вокзал с его фальшивыми колоннами. Я подошел к подъезду со служебной стороны. У дверей на ящике сидел электрик Трущенков и курил.

– Пароль? — спросил он, увидев меня, и вынул из–за пазухи пистолет.

Котенок вдруг дернулся в моих руках и глухим голосом сказал:

– Я контрразведчик ВАСКА! Трущенков вскочил и отдал честь:

– Здравия желаю, магистр–гарольд!

– Пропусти нас в здание, — велел котенок.

– Мальчишку не могу, — ответил Трущенков. — Могу только вас.

«Вариант «бета»!» — едва слышно шепнул Бабе–кус, и котенок спрыгнул на землю.

Трущенков достал ключ, отпер дверь и открыл ее сантиметров на десять.

– Где принц? — спросил котенок.

– В диспетчерском зале, — ответил Трущенков. — Сейчас начнется заседание генералитета.

– Очень хорошо, — сказал котенок и шмыгнул в дверь, потом высунул голову и добавил: — Мальчишку отпусти.

Трущенков захлопнул дверь и подтолкнул меня:

– Иди, иди, пацан…

Я недоумевающе ушел за угол и там бросился бежать под балкон на втором этаже вокзала. Балкон этот открывался только два раза в год для выступления начальства на демонстрациях. На перилах балкона висело полотнище с лозунгом «Да здравствует!».

Я подбежал и увидел, как тонкий лазерный луч изнутри вырезал замок, и балконная дверь открылась. Котенок выбежал наружу и прыгнул на перила.

– Давай! — крикнул ему Бабекус.

Котенок сиганул вниз, вцепился когтями в транспарант, оборвал его с одного края и полетел на клумбу. Я подскочил и ухватил полотнище.

– Ты свою работу сделал, — сказал Бабекус котенку, перекручивая материю. — Отойди подальше и самоликвидируйся…

Упираясь ногами в стену, я полез на балкон. Меня качало и водило в разные стороны и один раз впечатало в стену, но я, хоть и с трудом, добрался до балюстрады.

Спрыгнув на балкон, Бабекус приоткрыл дверь и, отогнув уголок шторы, заглянул внутрь.

«Кустарные методы, — заметил я. — Прямо как в женскую баню подглядываете…»

«Не учи!» — огрызнулся Бабекус.

Балкон выводил прямо в диспетчерский зал. Я был здесь пару раз. Одну стену занимала огромная электрическая карта станции. Под ней были трибуна и пульт. По всему залу стояли столы и кресла. В углу, на высокой табуретке, затянутой алым, возвышался бюст, осененный переходящими знаменами и вымпелами.

Самое главное, что в зале никого не было, а на кафедре скромно лежала небольшая корона, усыпанная бриллиантами.

– Отлично! — прошептал Бабекус.

Отбросив штору, он через весь зал опрометью бросился к бюсту, бесцеремонно отогнул ткань и влез в недра табуретки, скрючившись там в три погибели.

P . S . Эта глава тоже сложное фелософское произведете. В ней говорица мысль, что в кажном из нас седит шпион из лагеря врага. Но это хорошо, пото–мучто мы сможем сориентироваца и изучить про–тивнека практически не сходя с места. Я вот, например, перестал сопротивляца Бабекусу потомучто хотел увидеть повстанцев. Поэтому чтобы познать мир, надо познать сибя, а чтобы победить врага на–еву, надо победить ево в сибе. Для этого надо быть умным и образованым человеком, много четать, хорошо учица в школе и инстетуте, занимаца самобразо–ванеем.

ГЛАВА 9. Как я покончил самоубийством

Бюст, под которым затаились мы с Бабекусом, изготовил наш сортировский скульптор Иван Ильич Лафеткин. Такими бюстами он обеспечил Старо–мыквинск, Новомыквинск и весь район. Он мог лепить их с закрытыми глазами, потому что в жизни ему не повезло.

Все началось с неудачной женитьбы. Он с детства мечтал лепить с жены обнаженную натуру богини Венеры, а с тети Полины Антоновны у него получался лишь бог Вакх, да и то не очень реально, так как был мужчиной, а Полина Антоновна — женщиной. Лафеткину приходилось изменять некоторые ее пропорции и домысливать детали. Желая поточнее передать дух Вакха, он пристрастился к алкоголю. Талант его угас, и с тех пор он только бил жену и лепил этот бюст.

Сквозь ветхую материю я хорошо видел зал и схему станции. Схема была яркая, красивая, подробная, с мощными разветвлениями, широким кольцом и обширными тупиками.