Снэк - Эмми Бертон

голубом небе не было и облачка на многие мили вокруг: ледяная синева, окруженная черным.

— Как сибирский хаски, — говорила я ему. Сегодня вечером они выглядели опухшими от усталости и темно-серыми, хотя он улыбается.

— Лгунья! — шепчет он достаточно громко, чтобы я услышала. Лгунья? Я как раз наоборот — становится теплее с каждым мгновением, рядом с ним? Как будто читая мои мысли, он говорит:

— Просто увидев тебя снова, я согрел свое холодное, печальное сердце. — Я сразу вспоминаю, как он всегда мог сказать что-то, чтобы заставить меня полюбить его, даже не стараясь.

— Как ты? — Я спрашиваю, потому что: а) я не могу сказать, о чем на самом деле думаю, а именно: «Боже мой, ты все еще чертовски великолепен и совершенен», и б) это социально приемлемая вещь, которую можно сказать кому-то, кто пережил потерю.

Снэк поджимает губы, а затем ухмыляется:

— Теперь, когда увидел тебя, лучше.

Я сейчас упаду в обморок.

Колетт Снэкенберг стучит в окно изнутри кафе. Она изображает дрожь, потирая руки о руки, и жестом приглашает нас войти. Снэк берет мою руку в перчатке в свою обнаженную. Я бросаю взгляд на наши вплетенные руки, а затем смотрю на его профиль, когда мы переходим улицу. Когда я в последний раз держала его за руку? Я чувствую то же самое даже сквозь перчатки. Электричество или что-то еще пронзает мою руку, и это знакомое тепло охватывает меня, начиная с сердца и заполняя всю грудь. Я не осознавала, что там образовалась пустота, до того самого момента, когда внезапно почувствовала целостность, которой не ощущала годами.

Зайдя в «СНЭК», я стряхиваю снег с ботинок на входной коврик. Я задерживаюсь на секунду, чтобы вдохнуть запах. Меня приветствует тот же запах корицы, как и тогда, когда я впервые вошла сюда, когда мне было шесть. Ни в одном другом месте на земле не пахнет так, как в «Снэк». После двора железнодорожного вокзала я почти уверена, что это мое второе любимое место. Снэк начинает стряхивать снег с моих плеч. Он оглядывает меня с ног до головы. Я сказала примерно пять слов с тех пор, как увидела его, но, похоже, они нам не нужны для общения. После того, как он снимает с меня перчатки и засовывает их в карманы моего пальто, совсем как в нашу первую встречу, я протягиваю руку и стряхиваю немного снега с его бороды. Снэк хватает меня за руку и прижимается к ней лицом. Я обхватываю ладонью его подбородок и провожу большим пальцем по его шелковистым усам, чтобы по-настоящему почувствовать их и его.

— Ты выглядишь так, будто никому не принадлежишь, как говорила моя Мими. — Я прикусываю губу и слегка улыбаюсь.

Глаза Снэка наполнились слезами. Затем он закрывает их, сжимает губы и пару раз сглатывает. Я не знаю, улыбается он или сдерживает слезы.

— Никому… больше.

Черт возьми! Я сказала что-то не то. Я никогда не была сильна в эмоциональных разговорах. Возможно, это результат жизни в доме, полном мальчиков.

Я бормочу извинения.

— Сн-эк, это было бесчувственно.

— Нет, все в порядке. Это правда, и я всегда мог рассчитывать на то, что ты поймешь это.

— Мне жаль Меган. Она всегда была очень мила со мной. Папа рассказал мне, что случилось.

Брови Снэка поднимаются.

— Да, потому что мы давно не общались.

— Знаю. Я просто… Не могла. Но сейчас я здесь. Мне жаль, что я не смогла приехать на поминки.

— Да, Меган не хотела похорон. На самом деле она ничего не хотела, но мы пошли на компромисс в отношении мемориала, только если он будет очень маленьким. Ее родители приехали после ее смерти и все это устроили. Честно говоря, я был в полном беспорядке. У меня было все, что я мог сделать, чтобы поддержать детей. Они удивительно стойкие, но с ними никогда не знаешь наверняка. Иногда они в порядке, играют в видеоигры или раскрашивают, а в следующий момент плачут и разваливаются на части. Я хотел бы сказать, что справился с этим лучше, чем они, но это не так. Горе — вот что это. Это беспорядочно и нелинейно.

— Мне правда очень жаль. — Нет более истинного чувства, которое можно было бы выразить.

Снэк поворачивает мою руку и нежно целует ладонь. Ощущение, которое я забыла, но чувствовала только во сне, возвращается с такой силой, что моей первой реакцией было отпустить его. Как бы мне это ни нравилось, мне также слишком приятно и неудобно быть настолько близко на публике с мужчиной, который только что потерял свою жену. Я пытаюсь отстраниться, но сладкий, грустный блеск в глазах Снэка и тепло его кожи не позволяют мне.

Это и тот факт, что Снэк тянется и подносит мою руку ближе к своему лицу.

Все еще поглаживая его бороду, я неловко хихикаю, чтобы поднять настроение.

— Серьезно, что это за гребаная растительность на лице? — И точно так же исчезла всякая неуверенность, которую я питала по поводу того, что снова увижу Снэка после стольких лет и при ужасных обстоятельствах. Мы снова Снэк и Минни.

— Следи за языком, Купер. — Снэк ухмыляется и кивает в сторону, где рядом сидят маленькие дети. — Некоторые вещи никогда не меняются.

У меня всегда был рот, как у моряка. Снэк был больше похож на остроумного болтуна, бросающего обжигающие словесные выражения, не выражаясь при этом.

Я хихикаю и подхватываю его кивок «не-перед-детьми». Вытаращив на него глаза, я говорю:

— Я имею в виду… джиперс криперс, Снэк. Что за волосы на лице?

Снэк качает головой и закатывает глаза.

— Вау, Мин, даже когда ты говоришь «джиперс криперс», все равно звучит как ругань. — Снэк убирает обе наши руки от своего лица, но продолжает держать меня за руку. Все еще кожа к коже, наша связь становится почти непреодолимой.

— Р-р-р-р-р-р-р-р, р-у-уф!

— Минни, твоя сумочка лает. — Снэк хихикает.

— Боже мой, Вуки! — Вуки отвечает жалобным скулением. Я была так поглощена Снэком, что забыла о Вуки, болтающемся в моей сумочке. Я вытряхиваю себя из комы, вызванной Снэком, и открываю сумочку перед дрожащим щенком с широко раскрытыми глазами. — О, малыш, ты, наверно, уже превратился в маленький замороженный куриный окорок. — Я кладу сумочку на ближайший столик и снимаю пальто. Снэк забирает его у меня и бросает на стул. Я оставляю свою шапку на голове, не уверенная, в каком состоянии сейчас мои волосы.

Вуки делает мне выговор еще несколькими хриплыми полулаями, когда я поднимаю его, обнюхиваю и целую. Йорки в