Панорама - Лилия Ассен

и похвалам”. Люди здесь жили в длинных перенаселенных многоэтажных домах либо в коробках с бетонными стенами и перегородками. Они жили вне зоны Открытости, одни – из-за нехватки денег, другие – по собственному выбору, и они имели на это право. Впрочем, семей, сделавших такой выбор, становилось все меньше. Многие в конце концов одумались, столкнувшись с подозрениями сограждан: “Вам есть что скрывать?” – с упреками близких: “Подумайте о детях, об их безопасности!” – с обвинениями в эгоизме, сыпавшимися со всех сторон: “А если бы все вели себя как вы?”

К этому нужно добавить, что мы, стражи безопасности, отныне не имели права вмешиваться в дела района. В отличие от старой полиции, мы не были вооружены. Применение силы могло привести к злоупотреблениям, к несчастным случаям – ко всему тому, за что общество нас винило в прошлом.

В обмен на это жителям Сверчков пришлось подписать заявление, в котором они отказывались от защиты. “Ответственные граждане не обязаны оплачивать обеспечение безопасности тех, кто берет на себя неоправданный риск”. А поскольку жители Сверчков не признали Открытость, им пришлось смириться с тотальным видеонаблюдением. Это был один из немногих районов, где центральная администрация установила камеры: с учетом того, что в случае нападения или иного преступления ни один страж все равно сюда не сунется, следовало хотя бы обезопасить другие районы. Если насилие не выйдет за пределы Сверчков, ничего не произойдет. Но если хоть один из его жителей вторгнется куда-то еще, он будет знать, что ему грозит: общество обойдется с ним сурово. Жизнь в таком месте служила отягчающим обстоятельством, и приговор обычно выносили в течение суток без судебного разбирательства. Некоторые дела, по причине их сложности или тяжести содеянного, выносились на теледебаты. Журналисты излагали свою точку зрения в передаче “Презумпция виновности”. Граждане голосовали в конце, по телефону или интернету, и судебный исполнитель оглашал результаты в прямом эфире. Если он подтверждал виновность, приговоренного в тот же вечер увозили в тюрьму, где стены камер были заменены односторонними зеркалами без амальгамы. Узника мог видеть кто угодно и когда угодно, как того требовала Открытость, но сам он видел только свое отражение. В этих тюрьмах 98 % заключенных были выходцами из Сверчков. Многие из них получили пожизненные сроки.

Нико повез меня в Южные Сверчки.

Чтобы туда попасть, пришлось сначала проехать через все Северные Сверчки, расположенные за чертой города. Это было место, где люди сводили счеты, торговали запрещенными товарами, наркотиками, контрабандными сигаретами, гетто, куда перебрались потребители крэка, пригород, где поселились проститутки и нелегалы, все те, кого общество не желало больше видеть, оттого что они были слишком бедны или слишком больны.

В Южных Сверчках вокруг опустевших частных домов и пришедших в упадок ферм тянулись пустыри и луга с пожелтевшей травой. На улицах встречались бродячие собаки, тоже брошенные, как и все остальное здесь, слышался скрип качелей, попадались сдувшиеся детские бассейны и даже один огород, где росли помидоры; здесь поселились сквоттеры, и прямо на клумбах с кустами роз сушилось белье. Здесь теперь селились маргиналы, упрямцы, не готовые расстаться со своим грошовым жильем, просто люмпены – или, по мнению некоторых, бунтовщики, – во всяком случае, люди, убежденные, что отстаивают некую идею свободы.

Шел дождь. Скутер прибавил скорость.

Нико был уверен, что Руайе-Дюма, если они неведомо почему ушли из дома по собственной воле, должны прятаться именно здесь. Отец Мигеля жил в Сверчках, в доме на отшибе, который он ни за что не хотел покидать.

X

Пабло

– Только не говорите, что вы не полицейские, сейчас все полицейские. Что вы хотите узнать? Не укрываю ли я своих родных? Я вообще ничего не знаю. А теперь убирайтесь.

Пабло мозолистыми руками держал ружье “Шапюи” 20-го калибра, подставив открытый казенник под дождь. Ольга сказала про Мигеля, что он напоминает кабана, его отец был таким же – мощным и грубым, каким-то заскорузлым. Его потрескавшаяся кожа, казалось, никогда не знала воды, капли дождя весело поблескивали в глубоких морщинах. Он держался на приличном расстоянии от нас, спокойно, но настороже, готовый стрелять.

– Не хочу, чтобы вас видели возле моего дома. Людям здесь не нужны проблемы.

Нико тронул меня за руку, словно говоря: “Уходим”. Нико принадлежал к тому типу людей, которые, преисполнившись ощущения собственного героизма, втягивают вас в неприятности, а сами сдуваются при малейших затруднениях. Несмотря на дождь, он так и остался в темных очках. Я питала слабость к его нелепостям, смирилась с тем, что он тугодум и вообще звезд с неба не хватает, но на этот раз он вывел меня из себя.

Пабло не собирался приглашать нас в дом, я спросила, нельзя ли мне сходить в туалет, и пообещала, что мы сразу же уйдем. Он позволил.

– А ты, мокрец, снаружи постой.

Дом был обставлен по-спартански. Старый холодильник, ни журнального столика, ни стеклодисплея, ни телевизора, потертые, растрескавшиеся кожаные кресла и книжный шкаф, от которого я не могла оторвать взгляд. В городе они постепенно исчезли из интерьеров. Теперь люди охотнее пользовались легкими, удобными планшетами. Тем более что они позволяли прочесть самую последнюю, свежую версию произведения: с тех пор как авторы получили возможность править текст уже после публикации, книга перестала быть пыльным, застрявшим в прошлом предметом, она стала меняться, подстраиваться к эпохе. Издательства теперь нанимали профессиональных модераторов, которым вменялось в обязанность перерабатывать и вычищать некоторые пассажи вместо автора. Благодаря новейшим планшетам отныне были доступны три версии одного и того же произведения: необработанный вариант для университетских ученых, сокращенный – для нетерпеливых, и нормализованный – для самых чувствительных.

Я заметила, что одна книга в шкафу стоит корешком назад, обрезом вперед. Я достала ее. Это был сборник стихов “Ночь-бемоль”, написанный Мигелем Руайе-Дюма и опубликованный в 2025 году.

– Это библиотека моего сына. Он много читает.

Пабло взял у меня из рук книгу и, секунду на нее посмотрев, поставил на место. Его лицо уже не было таким напряженным.

– А еще он пишет. Мало кто об этом знает. Наверное, вам его описали как бездельника, живущего за счет жены, художницы из богатых кварталов, над которой он измывается. Но это она лишила его всего. Она высосала из него его суть. Он перестал писать, когда встретил ее. Она боялась всего. Он перестал пить спиртное, ведь алкоголь – это плохо. Его последней отдушиной была охота: его ружье здесь, вот, возьмите. Он не имеет права хранить его у себя, ведь оружие – это плохо. Обычно