Панорама - Лилия Ассен

– Еще в детстве, когда учителя просили нарисовать море и ее товарищи старательно изображали небесно-голубые волны под сияющим небом, в воображении Розы возникала морская пучина и черные бездны.

Ольга беспокоилась: ее младшая сестра ни за что не уехала бы, не предупредив ее, они так любили друг друга, что даже поселились рядом и созванивались каждый день. Судя по ее описанию, Роза была мягкой и чувствительной. А ее муж – совсем не таким. Она рассказала мне, что всегда недолюбливала “этого бездушного дикаря”.

– Мигель каждое воскресенье ходил на охоту, и притом что моя сестра обожала животных, ей приходилось смотреть на убитых уток, которых он приносил, иногда он разделывал кроликов, а когда мы упрекали его, спрашивал, не страдаем ли мы, год за годом покупая мясо в целлофане и даже не зная, как на самом деле выглядят животные, которых мы едим, не представляя себе, в каких жутких условиях их выращивают, как убивают и какого цвета у них кровь. Мигель был полной противоположностью Розы. Он был шумный, а она была тихой, он вел себя как мужлан, а она отличалась тонкостью и деликатностью. Даже внешне они друг другу совершенно не соответствовали. Роза отличалась редкой красотой. В лицее мальчики боялись к ней подойти, такой она казалась хрупкой.

Ольга показала мне в своем телефоне фото супружеской пары, сделанное прошлой зимой. Роза с ее светло-карими глазами, загнутыми ресницами, кожей, покрытой легким пушком, с золотисто-каштановыми волосами, длинными и непокорными как лианы, вызывала в воображении некий образ леса. Ее нос – изящная линия с удлиненным кончиком на гладкой поверхности лица – был словно вычерчен пером Namiki[4]. Родинка под правым глазом подчеркивала округлые скулы, порозовевшие от холода. А ее полная противоположность Мигель – гора мускулов, длинные волосы, густая бородка – напоминал ей “кабана”.

– Не злого, конечно, но необузданного. Из тех, кто легко выходит из себя, – заметила Ольга. – Вы нашли его ружье?

Я записала ее показания в мельчайших подробностях.

Если бы она сама не представилась, я бы никогда не подумала, что она сестра Розы. Ольга носила круглые очки с толстыми стеклами и постоянно одергивала слишком длинные рукава рубашки, как будто ей хотелось потянуться после каждой произнесенной фразы. Она переминалась с ноги на ногу, как неуклюжий подросток. У нее запотели очки, когда она заговорила о Мило: “У меня никогда не было детей. Я живу одна. Мило мне как сын”.

Наш разговор прервал Нико. Он сказал, что ему нужно поговорить со мной с глазу на глаз. Прежде чем попрощаться, я задала Ольге последний вопрос: “Вы знаете кого-нибудь из ваших друзей или, может быть, соседей, у кого день рождения 17 ноября?”

Ольга не раздумывая ответила отрицательно. Сама не знаю почему, но эта уверенность вдруг показалась мне подозрительной. Она сказала “нет”, ни секунды не подумав, не дернув себя за рукав, не переступив с ноги на ногу. Я пожала ей руку, и она ушла, опустив голову, как школьница, которая могла бы сдать экзамен на “отлично”, если бы не опозорилась в самом конце.

Нико протянул мне белую коробку:

– Смотри, что я нашел в комнате Мило. Шнурки всех членов семьи. Они были вынуты из всей обуви. Я проверил в шкафу в прихожей: ни на одной паре нет шнурков. Кроме этой странной детали, ничего необычного ни у меня, ни у экспертов. Они все обработали реагентом Bluestar, но никаких других следов крови не обнаружили. Опрос свидетелей тоже ничего не дал.

VI

Пакстон

С тех пор как я стала стражем безопасности, Пакстон ни разу не попадал в мою зону наблюдения. Мой начальник Люк Буарон считал этот район самым надежным в городе: он никогда не посылал туда бригады, тем более что там имелась своя собственная служба охраны. Согласно экспертной оценке Тессы, два месяца встречавшейся с жившим в Пакстоне гитаристом, это район “богатых белых”. Узнав об исчезновении Руайе-Дюма, она мне сказала: “Это что-то вроде Беверли-Хиллз, сама увидишь. Продюсеры, архитекторы, артисты – культурная элита, типа того! Полно голубых. Есть и долбанутые семейки”.

Задним числом я осознала, что она описала все довольно точно.

Открытость точно так же изменила и другие города. Сетевые сообщества приняли реальные очертания. Наши виртуальные друзья, те, кто походил на нас и разделял наши взгляды, стали нашими соседями. Существование по принципу общежития сменилось существованием по принципу общежития для своих. Так, феминистки поселились в районах, куда мужчинам вход был воспрещен, в то время как другие активистки, менее радикальные, принимали их под свое знамя. Заповедники для консервативных семей располагались вдоль границ городов, религиозные люди обосновались в районах, прилегающих к храмам, церквям, синагогам, мечетям. Некоторые гомосексуалы тоже предпочли жить среди своих.

Иногда появлялись “перебежчики”: муж уходил от жены и переезжал в квартал геев, разведенная женщина перебиралась в район одиночек. С течением времени люди перемещались из одной зоны в другую. Те, кто не был уверен в своем выборе, селился на границе районов (например, Эвелин, одна из подружек Тессы, жила между черным районом и районом лесбиянок). Пожилые люди селились рядом из соображений удобства: поблизости имелись места для танцевальных вечеринок и работали многочисленные кабинеты врачей разных специальностей. И морг тоже был неподалеку – но об этом предпочитали не упоминать.

Единственное, что объединяло обитателей Пакстона, – это деньги. Новые, а не унаследованные. Деньги успешных людей, а не старые семейные капиталы. Деньги “полезные”, которые шли на производство фильмов, на помощь разным ассоциациям. Пакстон было принято называть “раем толерантности и дружелюбия”. Гетеросексуальные семьи жили по соседству с холостыми мужчинами, незамужними женщинами и с семьями, где родители были одного пола. Знаменитости чувствовали себя спокойно и не боялись, что к их окнам будут липнуть орды фанатов. В этом районе, населенном сорокалетними богачами, люди умели жить, все дети ходили в одни и те же школы, а родители делились друг с другом номерами телефонов нянь-иностранок и другой прислуги: “Просто сокровище, вот увидишь, она потрясающая”. Они им хорошо платили и предоставляли отпуск – пять недель в году. В Пакстоне предпочитали иметь хороший имидж. Впрочем, эта элита, проповедуя открытость для других, сама предпочитала жить в закрытом районе, чтобы не возбуждать нежелательную ревность и зависть. “Было бы неприлично дразнить тех, у кого другой уровень жизни”, – заявил мне однажды Ноэ, гитарист, бывший приятель моей дочери.

VII

Ночной Пакстон: взгляд снаружи

Я весь вечер ходила по району. Лучше всего было