Вуали Фредегонды - Жан-Луи Фетжен

Этот человек был у ее ног, полураздетый и ничуть не более впечатляющий, чем Акселлос недавно в пещере. В его лихорадочном взгляде читались те же неуверенность и страх. «Они все будут без ума от тебя, — говорила ей Уаба — Ты будешь deva — богиня, о которой эти мужланы будут мечтать каждую ночь…» Женская магия, о которой так часто говорила Мать, не смогла защитить ее саму, но сейчас девочка видела, что она действует. Uiro nasei es menio… Эти слова отдавались в самой глубине ее существа, когда он прижался лицом к ее животу — так крепко, словно собирался навсегда оставить на нем отпечаток… Он мог бы оттолкнуть ее, встать… Достаточно было одного ее неосторожного слова или смешка, чтобы разрушить это ужасное оцепенение. Тогда бы он просто отшвырнул ее, как ребенка, которым она и была. Но именно его покорность и растерянность и делали ее женщиной.

И она почувствовала свою силу.

Мужчина, стоявший перед ней на коленях, едва осмеливавшийся гладить ее бедра, опьянявшийся запахом ее тела, нежностью ее кожи, больший, раб, чем последний из рабов; человек Бога, склонившийся перед ней, как вассал, приносящий присягу королеве, полностью во власти того желания, которое она породила в нем…

Отныне так будет всегда.

Я не знаюукак смогла уберечься от змей в ту ночь. Может быть, они решили подарить мне это яйцо… Оно до сих пор у меня. Оно спасло меня от суда после сатурналий. Оно помогло мне привлечь твоего отца. Но цена была высокой…

Я помню туман раннего утра, когда вышла из лесу. Мое платье запачкалось в грязи и порвалось, на него налипли обломки сучьев… Волосы были спутаны, лицо, руки и ноги исцарапаны… Вначале я увидела только лошадь, стоявшую возле огромного дуба, потом — свою подругу. Она тоже заметила меня и бросилась мне навстречу, но внезапно остановилась. Лицо ее застыло от ужаса. Я все еще прижимала к себе скатанную полу плаща, в которую были завернуты яйца, но руки у меня тряслись. Каждый шаг был мучителен, все тело ломило. Руки были исцарапаны, перепачканы грязью и засохшей кровью — в тех местах, где остались следы змеиных зубов.

Я остановилась перед ней на расстоянии вытянутой руки. Я вся дрожала, мне не хватало дыхания. Руки, судорожно вцепившиеся в складки ткани, не слушались меня. Наконец мне удалось разжать левой рукой скрюченные пальцы правой, я осторожно развернула полу плаща и показала подруге свою добычу — награду за перенесенные мучения. Два змеиных яйца, подобранные рукой девственницы в безлунную ночь зимнего солнцестояния… Самые ценные талисманы, помогающие отвести клевету и обвинения и приблизиться к высоким особам… может быть, даже к королю.

Моя подруга была старше меня, но я увидела, как она опустила глаза от стыда, что не пошла со мной.

— Это мое, — сказала я. — Я ни с кем не поделюсь.

Я схватила одно яйцо, бросила его на землю и раздавила ударом башмака. Вот так моя жизнь перевернулась. С того дня я стала Фредегондой — гораздо раньше, чем узнала об этом.

Глава 3. Фредегонда

Несмотря на дорожные ухабы, скрип повозок и недовольное мычание быков, девочка наконец заснула. Много часов подряд она боролась с усталостью, уверенная в том, что, как только она уснет, кто-нибудь из франков перережет ей горло. Эти бесконечные часы она провела, сидя прямо на голых досках, замерзшая, скорчившаяся среди мешков с зерном и бочонков с пивом, пристально следя за каждым жестом, взглядом и словом окружавших ее людей. Из этих наблюдений она заключила, что человек, который сейчас шел рядом с упряжкой быков, не опасен, так же как и тот, который вел вторую повозку. Они были не из этого городка — ни тот ни другой, — но, кажется, они не были солдатами. Опасность исходила от двух других. Закутанные в длинные плащи, подбитые мехом, они ехали без стремян на низкорослых гнедых лошадях с длинными гривами. На поясе у каждого был боевой топор и скрамасакс В первые часы путешествия она не отводила глаз от этих ужасающих мясницких орудий, невольно представляя, как холодная сталь входит в ее плоть и рассекает внутренности и дымящаяся кровь льется на снег… Когда они достигли леса и очертания Ла Сельвы растворились в тумане, она едва не решилась выпрыгнуть из повозки и попытаться убежать, помчавшись прямиком через заросли, — всадники на лошадях вряд ли смогли бы ее преследовать. Но куда ей было идти потом? Сиссонн, ближайший город, был во многих лье отсюда, к тому же говорили, что там нет никого, кроме саксонцев, которые еще хуже этих грубых франков… У нее не было ни теплого плаща, ни прочных сапог — только накидка из грубой шерсти и кожаные башмаки, которые нашел для нее аббат, и в лесу она рано или поздно погибла бы от холода или волчьих клыков. Лучше уж мгновенная смерть под ножом этих убийц…

В результате отказа от побега ею полностью завладела уверенность в том, что она не сможет избежать своей участи. Понемногу впадая в забытье, она пыталась представить себе знакомые лица Уабы и Старшей, но видела только образы, оставшиеся в памяти после той ужасной ночи, — словно бы все эти годы они были ее единственной семьей.

Внезапно одно из деревянных колес угодило в колею с замерзшей водой, и девочка мгновенно проснулась с криком ужаса, что привлекло внимание одного из всадников. Он взглянул на своего приятеля, и оба расхохотались. Затем они отъехали, больше не обращая на нее внимания.

— Ты хорошо поспала, малышка?

Девочка села и плотнее запахнула потрепанный шерстяной плащ. Погонщик быков расположился в повозке, удобно устроившись среди мешков с зерном На его лице были видны лишь смеющиеся глаза, толстый нос и покрасневшие скулы — все остальное было скрыто бесформенной шапкой и густой седой бородой.

— Ты совсем замерзла, как я погляжу, — сказал да, — Садись рядом со мной, так быстрее согреешься. Он распахнул полы подбитого мехом плаща, и девочка, не раздумывая, скользнула к нему. Погонщик был толстый, и от него шел крепкий запах конюшни и кухни. Она прижалась к нему, словно к отцу. Сердце у нее билось учащенно, горло сжималось.

День уже клонился к вечеру, а она была все еще жива Она некоторое время проспала, а ее не убили…

По причине, которой она не могла понять, аббат не отдал приказа своим людям убить ее, иначе это было бы уже сделано. Однако это казалось таким простым и таким необходимым решением… Когда утром они проснулись, пятно крови на простыне свидетельствовало о том, что аббат лишил ее невинности — иными словами, что она не была одной из «священных шлюх», в чем он обвинял ее накануне. Они не обменялись ни словом. Молодой священник едва осмеливался порой взглянуть на нее, и она продолжала сидеть голая на смятой постели, чувствуя, как нарастают в нем тревога и угрызения совести — пока он не оделся и не ушел Чуть позже служанка, местная жительница, принесла ей горячего молока и бесформенную одежду. Служанка тоже ничего не сказала, но ее глаза были полны презрения. Вскоре вернулся Претекстат, одетый по-дорожному, — в высокие грубые сапоги, подбитый волчьим мехом плащ и вязаный шерстяной шлем, из-за которого он стал похож на старуху. Делая вид, что не заметет ее присутствия, он собрал со стола свои пергаменты, перо и чернильницу, уложил все это в сумку, висевшую у него на плече, и направился к двери. Только на пороге он остановился и обернулся.

— Обоз с продовольствием уезжает в город через час. Ты отправишься с ним. Я отдал распоряжение, чтобы тебя определили в служанки к благородной даме Одовере, — если она согласится.

Он уже собирался выйти, когда девочка все же решилась задать вопрос, который не давал ей покоя все это время:

— А что с Матерью? Где она?

Претекстат снова остановился.

— Чародейка? Я же сказал тебе, что ее осудили и приговорили к рабству, как и другую девчонку… Тебе еще очень повезло. Не забывай об этом!

Он быстро взглянул на нее и, казалось, хотел еще то-то добавить, но передумал и вышел.

Девочка закрыла глаза, прижала колени к груди и уткнулась в них лицом Аббат все же удержался и не сказал, что ей бы стоило его поблагодарить, — но не был ли он и впрямь, по крайней мере в своих собственных глазах, ее спасителем и не уберег ли ее от участи гораздо худшей, нежели рабство? Чародеев и отравителей ждала одинаковая кара — смерть или рабство, в зависимости от степени вины, а потом — вечное проклятие и огонь преисподней… Однако Уаба не была чародейкой. Конечно, она умела готовить целебные снадобья; конечно, к ней приходили со всей деревни, прося изготовить талисман, вкопать на поле столб-оберег для защиты посевов или совершить обряд для того, чтобы плодоносили деревья, — но чародейки, как известно, убивают людей, а Мать ни разу никого не убила Монахи были далеко, а их единый Бог, которого они считали всемогущим, не мог уберечь поля от пожаров и наводнений, а людей — от змеиных укусов, дать хороший урожай или послать дождь… Уаба конечно же не была чародейкой, Уаба, которую она никогда больше не увидит…