Преднозначение - Николай Ярославцев

Говорит – говорит  старик да и уснет на полуслове. А от Радка сон бежит.  Так и видятся ему эти в темноте диковинные люди с лицом, как осенний лист. А во сне до утра, пока не пробудится от голоса волхва,  перед очами покойники оживают и у их очага грудятся, от могильного хлада отогреваются.

-Дедко, а дедко!

Не слышит старый волхв. Только храпотки и булькает слюна, в трепещущей от храпа, бороде.

А сон еще далее бежит. И сердце в его груди бьется часто и гулко. Сколько исходил дорог, сколько сапог истоптал старый Вран, пока не прибился к их роду.

-Но это, Радко, долго надо идти. От лета до лета иди и не дойдешь. – Бормочет во сне Вран. Сам старик спит, а память все не успокоится. – А путь туда откроется, если встать лицом на полдень и идти, идти, а потом сразу на шуйцу взять. А как доходить, так на одесну принять…

В лес ушел, на той же ноге не воротишься. Заманивает, затягивает он, лес этот. А они в их земле светлые и ласковые. Дубы матерущие  темноты и тесноты не выносят. Они простор любят. Не как в тех лесах, что на полночь угрюмой полосой чернеют. От тех лесов даже в ясный день стужей наносит. И от леших должно быть не протолкнуться.

Вот и сейчас присел Радко под дубком, а деревья над головой о чем то перешептываются гулкими голосами. И речь у них, как у дедка Врана, не спешная, уважительная. Каждое слово разобрать можно. Но только не постиг еще Радко их речи так, чтобы без ошибки понимать. А любопытно было бы узнать, о чем толкуют они, какие слухи – вести передают.

И задремал под их мерный говор. Рядом озерцо ленивой волной что – то нашептывает. Над головой птицы гомонят, стараются  разговор деревьев перекричать. И  совсем забыл, что в рук корзинка под грибы и туесок под ягоды. Хоть и не мужское это дело, грибы – ягоды собирать. Но дед вдогонку сунул, не отвертишься. Да и полебезиться свежей ягодой кто откажется? А залить молочком, так и не заметишь, как глиняная миска опустеет. Или насушить впрок, а зимой пироги? У деда пирожки один к одному из под руки выходят.

Шумит лес над головой, убаюкивает. Глаза сами закрываются. Не заметил, как и уснул.

А проснулся от того, что предрассветный туман на лицо лег. Под рубаху забрался, босые ноги смочил холодной росой. Выгнул спину, оттолкнулся от земли плечами и прыгнул на ноги, по звериному выгнув спину.

Зря медоеду краюху скормил. Теперь бы она и самому сгодилась. Но и без краюхи не даст лес с голоду пропасть. Ягодку в туес, две в рот. И у грибов ноги мягкие да вкусные. Жевать не надо, сами в брюхо катятся.

-Ку – ку – ку –ку…

Спохватилась, гулена. Прошло время. Раньше надо было.

-Ку – ку…

И сконфузилась. Как бы плохо не подумали.

Белка – векша с дерева на дерево прыгнула.

Хлопотунья!

Летний день год кормит. Натычет, навешает грибов на ветки, насушит впрок. Орешков насобирает, да половину и забудет. А кто – то, кто об один день живет и в другой не заглядывает, найдет зимним днем.

Солнце, божье око, скоро поднимается Уж и трава обсохла. Ягод красным – красно. Грибы заманивают. На толстых ногах из густой травы  головы тянут. Знай режь и в корзину клади. Не успел два раза склониться над землей, а корзинка уже с верхом. И туесок с горкой. От ягод пальцы краснехоньки, а им конца – края нет.

А по другому краю поляны мать – бэриха с двумя малышами ходит. Хотя родичи больше малинники любят, но и на полянке полакомиться не прочь. Да и гриб – другой мимо рта не пронесут. Раздолье сейчас зверью. Ни кто с пустым брюхом спать не ложиться, если не ленив.

Заурчал, чтобы не встревожить, не напугать, даже рукой махнул. Де, по здорову тебе быть, мать – бэриха. И деткам твоим. Не объем де, на всех хватит.

Бэриха насторожилась, подняла голову. Крохотные глазки смотрят грозно. Шерсть на загривке вздыбилась. Но разобралась в Радковых словах и успокоилась. Но все же сгрудила лапой потомство в кучу от греха подальше.

Не одни бэры под дубами салом на зиму запасаются. Кабаны – вепри целыми стадами сюда сбегаются. Все клыкастым рылом изроют, ногами истопчут. А языка же никакого не разумеют. Ослепнут от дикой ярости, света белого не взвидят от древней неизбывной ярости, если кто рядом появится. И нет им дела, кто перед ними. Человек ли о двух ногах, бэр ли… Уставит морду клыкастую в землю, взвизгнет… И тут уж одно спасенье, рогатина! А по виду свинья свиньей, какие в земле роются и в городище живут. Только шерстью обросли и клыки отростили.

Зайчишка поперек поляны пробежал безбоязненно. И Радко пожалел, что впопыхах лук с собой не захватил. Другой, не из турьего рога, Из древа клееный и распаренной берестой обмотанный, чтобы от воды, от сырости не портился. Хотя, много ли проку от летнего зверя? Или птицы… Пусть до снега жир нагуливает. Ежик прямо под ногами прокатился. Остановился поодаль и окинул его не довольным взглядом. На колючках гриб…

Выпрямился и, вздохнув, с сожалением окинул взглядом поляну. Грибы – ягоды как стояли, так и стоят. Словно и не было их здесь. Ни его, ни бэров. Про колючего и говорить не стоит. Много ли он унесет на своей спине?

Но тревожится что – то мать бэриха. Все чаще и чаще вскидывает голову, замирает, прислушивается к чему-то. Ноздрями дергает. И птичий народ тревожится. Сороки трещат без умолку.

 Радогору и самому, глядя на нее, показалось, что дымом наносит.  А кому бы костры в такую пору палить на ум пало? Не весна, и трава зеленая. Но долго ли до беды? Не усмотрит за всем старик леший. А и кроме него всякого добра в лесу полно. Со счету сбиться. Начни всех по пальцам вспоминать, пальцев не хватит.  А особенно стой поры. А особенно с той поры, как завелся у ни за лесом, там где обрывается он, сосед. Лихой, не добрый. Волосы на голове, как полова хлебная. Глаз с косиной, завистливый и урочливый. Ростом, Радко сам видел, не ведик, но проворен безмерно. Лесов не любит. Место всегда выбирает голое, чтобы на все ветры взгляд проникал. И городищ не строят. Наставят шатров ли, балаганов и возами вкруг того огородятся. А по за повозками, на сколько глаз хватает, скот ходит. А уж до чего тот народ до разбоя охоч! Слов нет. И бегают они на своих лошадях скоро. Глазом не уследишь.

Появился тот народ нежданно, словно бы невзначай. Как пал лесной. Словно из тучи выпал, коя не одну седьмицу тем летом висела над лесом. И сразу задрался, заратился с ними. Народу побил без числа. А больше того ополонил. И тогда те, кто не прочно сидел рядом с ними, ушли дальше на полночь. А их бэрий род уходить, хоть и обескровел изрядно,  не захотел. Огородился  высоченным дубовым тыном, - известно, дуб, если сам того не восхочет, ни один огонь его не возьмет, - заставился вратами из дубовых же плах, но все едино спать приходится вполглаза. А по краю леса молодых ребят в полной воинской справе держат. Скоро и его, Радков, черед в сторожу идти. Потому и не сходят с его тела синюхи  от Врановой палицы. А старик еще и приговаривает. Де, лучше в науке перетерпеть, чем потом калечному жить. А то и совсем убитому…