Золотая медаль - Олесь Донченко

Нина любила свою подругу. Все в ней было таким знакомым и милым — и влажные глаза, и каштановые тяжелые косы, уложенные на голове короной, и вишневого цвета шляпка, и привычка внезапно задумываться посреди разговора.

— Ты же знаешь, я тебе всегда рада! — сказала Нина.

— Как все-таки странно, — промолвила Марийка, думая о другом. — Странно, что я до сих пор не знаю «секрета» твоих постоянных пятерок. И даже никогда не спрашивала тебя об этом. А ведь твои успехи в учебе не сами к тебе пришли? Не сами же, Нина? Не родилась же ты отличницей? Наверное, тебе нелегко быть первой в классе?

Нина сделала гримасу.

— Нелегко? Почему же ты так думаешь? Может, кому-то действительно бывает тяжело. Но я… Ты же знаешь, что у меня способности от природы. Мой отец — талантливый конструктор, ну и… Я думаю, что от него унаследовала способности. Отец тоже прекрасно учился…

Марийка молча смотрела на подругу. Будто Нина ничего плохого не сказала. В самом деле, она очень способная. Но Марийке чему-то стало неловко за Нину, за ее слова. Что-то нехорошее было в ее тоне. Почему она так нескромно говорит о своих способностях?

Марийка энергично тряхнула головой:

— Ой, нет! От природы, говоришь? Пусть так. Но я не верю, что тебе так уж легко дается учеба. Ты же, я знаю, работаешь…

— Не суди по себе, — небрежно бросила Нина. — Работаю, Мавка, правильно. Но тебе, допустим, приходится по пять часов сидеть над уроками, а мне — два! Разница!

— Разница! — улыбнулась Марийка. — А все-таки, если бы ты еще более настойчиво работала…

— «Что бы из тебя было!» — смеясь, докончила Нина.

— А мне наука так легко не дается, — продолжала, вздохнув, Марийка. — Знаешь, Нина, мне кажется, что у каждого человека в жизни бывают какие-то моменты — часы или месяцы, — когда человек в чем-то становится другим.

— «Некоторые», «в чем-то», — улыбнулась Нина, — все так загадочно и туманно.

— Нет, ты подожди, Нина, не перебивай. Я хочу сказать, что у человека в жизни бывают поворотные моменты, когда вдруг исчезает та или иная черта характера, а появляется новая. У одних людей причиной этого становится какое-то большое событие, понимаешь — такое событие, которое заставляет оглянуться на свой пройденный путь, ну, а у других… как вот у меня… у меня просто твердое решение, что так дальше нельзя…

— Марийка, дорогая, я абсолютно ничего не понимаю.

— У меня, Нина, случился тоже такой поворот в жизни. Я, наверное, стала по-настоящему взрослой. Внутренне созрела, понимаешь?

— Кое-что в твоей философии проясняется, начинаю понимать.

— Конечно, это произошло не вдруг, я думала над этим и раньше. Но в конце концов настал момент, когда я все увидела с особой ясностью. Какое, например, я имею право учиться «серединка на половинку», не используя всех своих возможностей? Мы же должны прийти на смену старшим, как строители нового мира, как творцы. Кто мне, комсомолке, дал право получать тройки? Я часто, часто думала: молодогвардейцы, Олег Кошевой, Зоя, не колеблясь, жизни отдали за счастье Родины, а я не могу заставить себя хорошо учиться! Пока что это же единственное, чего от меня требует Родина. Нет, ты только вдумайся в это! Ведь, в сущности, я — не настоящая комсомолка, не такой должна быть комсомолка!

Нина внимательно слушала, ее розовое личико становилось все более серьезным.

— Что же ты решила? — спросила она.

— Быть в первых рядах отличников, — сверкнула глазами Марийка. — Как это тебе нравится? С сегодняшнего дня воспитывать в себе силу воли, это — раз, положить предел разгильдяйству в своей работе, напрочь выскрести из своего существа лень, это — два.

— Я думаю, что тяжелее будет закалить силу воли, — серьезно промолвила Нина. — Для этого надо бороться с самой собою. Знаешь, отец мне рассказывал, будучи подростком, он раз и навсегда решил стать инженером-конструктором, строить самолеты. И он все время видел перед собою эту цель, боролся за нее.

Нина подошла к окну и опустила штору. В комнате стало уютнее. Настольная лампа под синим шелковым абажуром, этажерка с книгами, мягкая тахта, присутствие любимой подруги — все это настраивало на искренний разговор.

— Что же, может, и аттестат с золотыми буквами получишь? — улыбнулась Нина. — А, Мавка? Ты разве не знаешь, что аттестат с золотыми буквами дают тем, кто получает золотую медаль? У кого серебряная, тому дают аттестат, напечатанный серебряными буквами. А всем остальным — обычные аттестаты, синие.

«Ну, меня ты все-таки не догонишь! — вдруг мелькнула у Нины скрытая мысль. — И навряд, чтобы тебе дали золотую медаль!» И она невольно покраснела от таких мыслей.

— Я об этом не думала, — просто ответила Марийка. — Мы же не ради медали учимся! А дадут — не откажусь. Главное — цель.

— Цель! — сказала Нина с особой, глубокой ноткой в голосе, будто говорила о чем-то чудесном. — Цель у всех нас одна… Мы будем создавать ценности для народа. Но профессии у нас будут разные. И здесь можно ошибиться, Марийка, в оценке своих способностей. Ты знаешь, что я хочу стать писательницей. Но иногда вдруг возникает очень болезненная, Мария, тревожная мысль: а есть ли у меня литературное дарование? Что если я обычная неудачница? Ну да, неудачница, которая только вообразила, что может писать?

Марийка глянула на подругу, и сердце вдруг кольнула острая жалость — такое растерянное и такое несчастное было лицо у Нины. Тотчас вспыхнуло искреннее желание помочь ей разобраться в сомнениях.

— Ниночка, у тебя же глубокое влечение к литературе! Это же — дело твоего сердца, как ты сама когда-то говорила!

Подруги уселись с ногами на широкой тахте.

— Видишь, Мавка, — сказала Нина, — писатель не сразу становится писателем. Вот Чехов был врачом, Горький всю Россию обошел, прежде чем начал писать. Надо иметь еще какую-то профессию, пока станешь настоящим писателем. Я пойду в университет, буду педагогом. И если… если у меня нет писательского дара, навсегда останусь только педагогом.

— Ты как-то с печалью говоришь об этом, Нина, — заметила Марийка. — Быть педагогом — это же прекрасно!

Нина задумалась.

— А вот я… — говорила тихо, — ощущаю, что главное для меня — писать. А быть учительницей… Понимаешь, Мария, это меня не забирает до конца, до глубины сердца. И я буду писательницей! Нет, ты послушай, как это звучит: писательница Нина Коробейник!

— Надо, чтобы произведения звучали, — заметила Марийка.

— Будут звучать, — уже с уверенностью сказала Нина. — Пойми, что я просто не могу не писать.

Вдруг она вскрикнула:

— Ой, отец!

Роман Герасимович стоял на пороге и беззвучно смеялся. Нина сорвалась с места и подскочила к отцу:

— Отец, подслушиваешь? Это так делают порядочные люди? Да?

— Не подслушивал, а просто слушал, честно открыв дверь. Кто же тебе виноват, что ты не заметила меня! Ич, как уютно устроились! Ну-ка, пустите и меня. Пустите, пустите. Может, и я немного вам пригожусь. Так как же? Есть у тебя дар или нет?

— Ну, говорю же, подслушивал!

— А разве у вас какие-то секреты? Слышу — разговор о выборе профессии, о писательском таланте. Будто никаких секретов. Иначе бы я скромно затворил дверь.

Роман Герасимович, большой и немного неуклюжий, сел между дочерью и Марийкой.

— Ну, Марийка, выйдет ли из моей дочери писательница? Загадка, правда? А ты, Нина, попробуй самая себя разгадать. Как у тебя, любовь к слову — глубокая? Знаешь, такая, чтобы всю душу в плен взяла! Ну, ну, загляни в себя. Формула здесь простая: любовь и двужильная работа. Вот скажу о себе: я — опытный конструктор, но пришлось восемнадцать раз переделывать одну деталь самолета. С каждым разом деталь улучшалась, и все-таки не удовлетворяла меня. И вот только сегодня я, кажется, нашел то, чего не хватало.

Роман Герасимович крепко погладил ладонью побритую голову и встал с тахты. Он был весел, взволнован.

— До чертяки приятная вещь работа! Понимаете ли вы, дорогие мои, что это наслаждение? Ах, что за наслаждение, милые мои девочки!

— А как же у вас было, Роман Герасимович? — спросила Марийка. — Как вы стали конструктором?

— У меня с первого раза. Глянул — и полюбил. Навеки! Мне было пятнадцать лет. Еще был жив мой отец. Между прочим — бухгалтер одного издательства, и не ремесленник, а талантливый бухгалтер, цифры у него жили и говорили. Так вот, под Киевом мне случайно пришлось увидеть, как юные авиамоделисты запускали свои модели. И увлекся навеки. Организовал в школе кружок авиамоделистов, и пошло, и пошло… Конечно, не только — розы. Были тяжелые переживания, колючки, и просто — в сердце, в сердце! Хотя уже стукнуло, помню, тридцать лет, а плакал. Да что говорить! Это тогда, когда на испытании нового образца самолета погиб пилот. Самолет тот был моей конструкции. Работал над ним дни и ночи, со страстью, с энтузиазмом. А прошла мимо внимание какая-то мелочь, и вот — смерть летчика! Значит, творчество — это не только сердце, но и мозг, железный, безошибочный мозг!