Повесть дохронных лет - Владимир Иванович Партолин

Ну, а не слушали ученики урок, а то и обстрелять «жмутками» из трубочек норовили, забирал с полки графин со стаканом, сбегал вниз по лесенке, садился в кресло, включал силовое поле, врубал мегафон и продолжал излагать урок. Вот такие у нас в школах Отрадного, Мирного и Быково были учительские кафедры.

Конезубая, подслеповатая, ещё и глуховатая, злорадно подумал я о зоологичке выглянувшей из «танка», и принялся вяло хлопать входившим в мастерскую. И прекратил «овацию» с предчувствием неладного: девчонки не повернули по своим рядам на места за станками, а миновав стороной кафедру подошли к стеллажу. Плохиш их встретил, присев в глубоком реверансе, с руками указующими на полки и подобострастной миной на лице. Ириску не жевал.

Ленка и Глашка прыснули со смеху. Направляясь по местам «постреливали» глазами на меня, шептались. Дама у стеллажа покраснела, и пока Изабелла тащила её к станку, руки держала у пылающего лица, подхватив с плеча ко рту косу. Морковка варёная, позлорадствовал я и ещё больше забеспокоился, да что там такова, в чём сыр бор. На меня взгляда не подняла. Она — голландка с синими глазами и необыкновенно рыжими волосами, заплетёнными в косу толстую и пушистую. Маме моей очень нравилась. Высокая, тонкокостная, но с виду не хрупкая, наоборот, как говорят, «всё на месте» — уже сложившаяся девушка. Вот только брови и ресницы были белёсыми, даже не рыжими, чего стеснялась, а с недавних пор применяла косметику: брови и ресницы подводила тушью, «рыжинки» на щёках сводила тоновым кремом. А сегодня, я приметил, и губы помадой подвела. Умело, но излишне броско: ярко-красной — к рыжим волосам не шла. Её отец господин Вандевельде — мэр Отрадного и директор школы по совместительству. С моим отцом крепко дружили, меня и Даму с младенчества прочили в жениха и невесту. Она бегала за мной, тогда как я никаких особенных чувств к ней не питал. Когда пригласил Ленку первой полететь со мной в парубке, вспыхнула лицом и выскочила из класса. За это, видимо, и отчитывала её на грядках Изабелла. В мастерскую заплаканную, без туши на ресницах и без помады на губах привела. Усаживаясь на табурет, Дама достала заткнутый в рукав свитера носовой платок. Юбка у неё ниже колена, кашемировая. Она, Изабелла да Марго одни в классе не связали короткие из мохера, а им, ещё Ленке да Глашке-головастой, только ноги и демонстрировать.

Оставив Даму, Изабелла шла ко мне. Половицы поскрипывали под её немалым весом. Как и Салават Хизатуллин, Изабелла Баба старше всех в классе на два года. Дочь беглых от революции на родине эфиопов, она отличалась рельефными, прямо как у мужчины-атлета, мышцами рук и ног, и была одного роста со мной. Занималась бодибилдингом, причём в секции с парнями старших классов.

Пнув ногой по невинному предмету оборудования мастерской скульптурному станку, эфиопка проговорила, обдавая горячим с запахом чеснока дыханием:

— Покрышкин, ты негодяй! За Даму, за её слезы, я тебя сделаю! Вживую.

Угрозу эту осуществить с любым в классе ей — раз плюнуть. Со мной разве что, да с Батыем потягалась бы. На родине занималась боксом, побила на ринге сына диктатора, почему и пришлось родителям бежать из страны. Последние два года была чемпионом Малой Земли и Ненецкого национального округа на материке. Плохиш тёмные очки месяц среди зимы носил. По глазу ему она съездила здесь в скульптурной мастерской. Запрудный ползал по полу в поисках якобы оброненного им электронного карандаша, встал с колен у станка эфиопки с утверждением, обращённым к Батыю: «Я выиграл: цвета кофе — в тон кожи». И получил в глаз.

Ничего себе! Да что же там такое, возмутился я про себя. К стеллажу, узнать, наконец, что за дела. Встал, но Изабелла толкнула меня в грудь, да так, что на табурет плюхнулся, чуть на пол не опрокинулся спиной, станок позади не дал.

— Да какого черта?! — вспылил я, теперь уже в голос.

Встал рывком, но и вторую мою попытку пойти к стеллажу пресекли: Изабелла удержала за грудки. Два, не скажешь что девичьи, кулака с жатыми в них полами моей джинсовой жилетки подпёрли мне подбородок. Белки глаз на тёмном лице в гневе горят, толстые губы раздвинулись, обнажили крупные белые зубы в оскале заключённые в кроваво-красные дёсны. Врежет, ожидал я, и в попытке предупредить удар, схватил эфиопку за запястья.

— Франц, немедленно отпусти Изабеллу! — прокричала Маргарита Астафьевна. Она выглянула из «танка» — заметила учеников, а услышала угрозу эфиопки, поднялась по ступенькам выше. В замешательстве стояла видной по грудь над балюстрадой между графином и стаканом, с вязанием под подбородком.

Тогда я, желая показать, что мои действия были непроизвольными, и нет у меня намерений сопротивляться девчонке, отпустил её запястья и развёл свои руки широко в стороны. Дурачась, помахивал ими как крылышками. Того, что сделает Изабелла, даже вообразить себе не мог. Эфиопка притянула меня к себе и… впилась в мои губы крепким поцелуем.

Растерялся я так, что по-прежнему помахивал руками, а в попытке сесть, повис в мёртвой хватке.

«Уу-ууу!» — разнеслось по мастерской.

В стычке с Изабеллой я не заметил, когда вошли и сгрудились у двери остальные одноклассники.

— Раз… два… три… четыре… пять… шесть, — отсчитывали с мест Ленка и Глашка-головастая.

— Изабелла, девочка, да что ж ты делаешь? — негромко, чуть-ли не шёпотом вопрошала Маргарита Астафьевна.

Прежде чем оторвать свои губы от моих, эта девочка усадила меня на табурет, пнув коленом под живот. От умопомрачительной боли в паху, «порхать» я прекратил, но рук не опустил.

— Чтоб помнил. Я тебя предупредила, — процедила Изабелла сквозь зубы и сделала напоследок зычный выдох мне в нос. Потом, удерживая мою голову за косичку, достала из кармана юбки большой клетчатый носовой платок и размазала им мне по лицу слезы и сопли. Я эту заботу принял покорно, с по-прежнему разведёнными в стороны руками: боялся, что от боли закричу и ухвачу тот член моего тела, что в бассейне с трудом умещался в «клёвых плавках».

Заложив платок мне за ворот косоворотки, Изабелла ушла на место позади станка Дамы. Я, чтобы не лились слезы, крепко зажмурил глаза. Поднялся с табурета, помнится, рук так и не опустив. Только согнул в локтях, и, как птица подраненная, стоял — ни туда, ни сюда. Не знаю, что бы я с этой дылдой сделал — к черту наказание, штраф, фиг с ним с парубком, — если бы платок, эфиопкой носимый сморкаться в частую у неё простуду, оказался