Отважное сердце - Майкл Уильямс

А старуха все говорила и говорила:

– Вчера вечером к дому моего Джафа подъехал человек, одетый в доспехи соламнийского рыцаря… Вы помните Джафа, ваша милость? Это ему ваш старший сын в прошлом году отсек ухо. Нет, нет, не подумайте, что я в чем-нибудь упрекаю вашего мальчика. Господин Алфрик готовился к турниру, они с Джафой из-за чего-то повздорили, задрались, и вот… Но скажу вам: Джафа и без уха все отлично слышал!

Я упорно смотрел в книгу и гадил бульдога, терпеливо дожидавшегося подачки. Алфрик, покраснев, не отводил глаз от кинжала. Я злорадствовал.

– Да, так вот. Джафа в это время покрывал крышу новой соломой… Вы ведь, ваша милость, наверное, знаете, что месяц назад крыша его дома сгорела дотла?!

Теперь настал черед злорадствовать Алфрику: это я поджег солому на крыше дома Джафы. Я еще ниже склонился над книгой. А старая карга продолжала монотонно бубнить:

– Ну вот, значит, рыцарь спешился у дома… Этот рыцари… это был сэр Равен. И это как раз он ходит по деревням, отбирает наши продукты, скот, забирает к себе наших дочерей… Ну значит, сэр Равен спешился и попросил принести ему сыра. Джафа слез с крыши и уже готов был пойти за сыром – он бы с превеликой радостью накормил рыцаря… Но тут сэр Равен потребовал отдать ему Руби, нашу корову. Джафа так и застыл на месте. А потом спросил: по какому праву?

– Спросил спокойно, вовсе не собираясь затевать ссору, – раздался чей-то голос из толпы, стоявшей сзади старухи.

А меня так и подмывало спросить: сэр Равен говорит тихим, вкрадчивым голосом? Но я хорошо понимал: спроси я это – выдам себя с головой.

Бульдогу надоело клянчить кусочек, и он, схватив со стола пирог с мясом, побежал к Алфрику и забился под его стул.

– Да, Джафа спросил спокойно, вовсе не собираясь затевать ссору, – повторила старая ведьма. – Но сэр Равен вновь сказал: отдайте мне Руби. А затем сказал, что он заберет с собой и Агнес, дочь Джафы. И вот только тут Джафа вспылил… Агнес пришла вместе со мной, она подтвердит, что я говорю правду.

Старуха обернулась, схватила за руку блондинку с выпученными глазами, примерно моего возраста, но раза в два толще меня и вытолкнула ее вперед. Пожалуй, сэр Равен поступил бы разумнее, если бы не стал красть эту безобразную толстуху.

Агнес стояла перед моим отцом, сжимая окровавленную сорочку. О, это было уже совсем излишне!

Толстуха всхлипнула:

– Ваша милость, когда сэр Равен сказал, что он заберет с собой меня, Джафа вытащил свой нож и ответил: «Может быть, вы и высокого происхождения, но я не позволю вам и волоска тронуть на голове моей дочери». Так в точности он и сказал. Пусть боги покарают меня и моих родных до пятого колена, если я хоть словечко соврала!

И тут снова начала бубнить старуха:

– Все произошло, ваша милость, гораздо быстрее, чем мы вам рассказываем. Ну просто, в мгновение ока. Джафа бросился на сэра Равена – и тотчас упал, пронзенный мечом в грудь.

Едва старуха закончила свой рассказ, вперед выступил какой-то крестьянин и повторил все от начала до конца – почти слово в слово. За ним ту же самую историю рассказали еще пять человек. Ну, чистый спектакль, честное слово!

Красный, как помидор, отец слушал их вне себя от ярости. Бригельм – на всякий случай – стоял рядом с ним. Алфрик раздраженно пинал лежащего бульдога.

– Даю вам слово рыцаря, – сказал отец, сжимая рукоять меча, – когда я изловлю этого негодяя, он понесет заслуженное наказание.

Ну и спектакль закончился, как обычно: крестьяне кланялись, отступая задом и проливая слезы благодарности.

Когда они ушли, отец повернулся к Алфрику:

– Посмотри мне в глаза, сын!

Я снова уткнулся носом в книгу. И весь обратился в слух.

– Не знаю, насколько во всем этом виноват ты, Алфрик, и ты, похоже, сам этого не знаешь. Возможно, я наказал тебя слишком мягко, но да простят меня боги, ибо я ошибался не по злому умыслу. Я и сам виноват отчасти, так как я забыл об ответственности, которую возлагает на себя хозяин по отношению к гостю. Я не знаю, чье здесь предательство. Но учти: в прежние времена не было наказания более сурового, чем наказание за предательство.

Отец встал с кресла и в свете солнечного утра он показался мне необычайно прекрасным. О, когда-то, еще до того, как родились мы, он слыл самым красивым в Кастлунде рыцарем! А состарившись, он уединился здесь, в своем замке, в захолустье. Но сейчас… сейчас к нему словно снова вернулась молодость и красота!

И каким решительным выглядел он! Честное слово, спроси он меня сейчас о той злополучной ночи, и я рассказал бы ему все. Все начистоту. Без утайки. Хотя отец, узнав правду, и наказал бы меня куда как сурово.

Но отец не стал меня ни о чем спрашивать. Он снова повернулся к Алфрику:

– Ты совершил проступок, который привел к ужасным последствиям. И тебя следует судить по законам рыцарства, – хотя ты даже не оруженосец. Но ты – сын рыцаря!

Отец долго ходил по залу, время от времени бормоча:

– Да, да, у меня нет иного выбора…

Затем он остановился и поднял меч острием вверх.

Голос его зазвучал так, что у меня мурашки побежали по телу:

– До тех пор, пока не будет изловлен вор, похитивший доспехи сэра Баярда Брайтблэда, рыцаря Соламнии, и не будут прояснены все обстоятельства данной кражи, я заключаю своего старшего сына Алфрика Пасвардена в тюрьму. – Потом он сказал менее торжественно: – Я очень надеюсь, что ты, Алфрик, осознаешь свою вину и раскаешься в своем поступке, который запятнал и нашу фамилию, и честь всех соламнийских рыцарей.

Я был просто восхищен отцом! Я никогда-никогда не видел его таким!

Бригельм стоял рядом с отцом, пожимая плечами и устремив свой взор ввысь.

А Алфрик… Алфрик вдруг рассмеялся! И снова пнул бульдога ногой – тот заскулил и побежал, ища у него защиты, к Бригельму. Но вскоре, наконец-то поняв, что отец не шутит, Алфрик перестал смеяться. Заикаясь, он начал что-то мямлить в свое оправдание.

Отец пристально смотрел на своего первенца, своего наследника.

– Если бы ты, Алфрик, только знал, как тяжело мне сейчас, то уже это одно было бы для тебя суровым наказанием. Но…

– М-м-м-н-е-е-е… – как-то гнусаво проблеял брат. Бульдог с недоумением взглянул на него.

– Но у тебя, мой сын, понятия о чести и достоинстве не больше, чем… чем… – он запнулся, подыскивая сравнение, и наконец, указывая на бульдога, который в испуге прижался к ногам Бригельма, произнес: – чем у собаки.

– М-м-м-н-е-е-е… – вновь только и смог повторить Алфрик.

А мне стало смешно. И я хихикнул.

Отец тотчас гневно обернулся ко мне. О, в тот миг я, кажется, мог понять, что чувствовали люди Нерака, глядя на него во время сражения на перевале Чактамир!