Двадцать пять дней на планете обезьянн - Владимир Витвицкий

И взяв с аппаратной стойки мицу, он вышел. Сидящие за столом встали, а в закрывающуюся дверь из коридора влетели внятные слова:

— А с тетками построже…

— Есть! — громко согласился с ним дежурный. Дверь закрылась, все сели на свои, боевые места.

— Совет не лишен здравого смысла, — глубокомысленно заметил помощник, при этом понимая спорность его применения.

— Да, тяжела ты, мица комадрила, — задумчиво проговорил дежурный, вероятно, примеряя эту мицу на себя, и крикнул в раздевалку:

— Вахта меняться собирает-цааа?!

— Я думаю, твоей не тяжелее, да и носить удобнее, — много раз доказанной теоремой распределения тяжести по мицам возразил помощник. Он очень давно сидит на своем боевом месте и помнит всех комадрилов с лейтедрильских погон. — Все там будете.

Тем временем, услышав звук закрывшейся двери и щелчок замка и, конечно, вой дежурного, то есть сигнал к построению, из раздевалки выглянула виновница короткого торжества несоответствий, обезьянна в неподдающейся уставным измерениям юбке.

— Ушел? — спросила она, при этом видимо из-за своей девичьей памяти позабыв выключить показательную и, естественно, притворную невинность.

— Ушел, — ответил дежурный. — А вы очень хотите, чтобы его вперед ногами вынесли?

— Ну что вы! — на ходу и за всех ответила короткая юбка. — Он хоть и милитарист, но нам очень нравится. Если с ним случится что-нибудь непоправимое, там, на ковре, я буду честно плакать.

— Навзрыд и сейчас, — кивнул помощник.

— Кончай базлать, кочумайте строиться! — рыкнул альтернативностью дежурный. Обезьянны не то чтоб кое-как, но достаточно сумбурно выстроились в две, на их взгляд ровные линии перед столом, официально обозначаемом как пункт управления поста.

— Вот вы начальство драконите, — продолжил наставления помощник, — а оно на нас отыгрывается.

— А вы на нас отыграйтесь, — с готовностью предложила одна из обезьянн.

— Как же, на вас отыграешься, себе дороже выйдет.

— По вахте вопросы есть? — строго спросил у отдежуривших лейтедрил. — Нет? Тогда меняйтесь, всем пятерки. У заступающей смены вопросы есть? Нет? Тогда заступайте. Разойдись.

— Всем пятерки?

Это подала голос уже оттаявшая Шимпанзун. Сейчас она займет свое рабочее место у планшета, и суровый лейтедрил на пару с убеленным сединами мичудрилом станут пялиться на ее длинные ноги, к которым уже вернулась гибкость и подвижность, а электронные часы примутся отсчитывать точное дриловское время — двенадцать тягучих, это если нет работы, и быстрых, если работы много, часов до окончания дневной смены.

6. Все еще первый день, но уже вечер.

"— Что такое, почему все время без четверти два?!

— Это ма-но-ме-тррррр!!!"

Читатель! Не забывай о течении времени (час.),

и движении бурь (ман.).

— Вот несправедливость, одни двигатель — жгут, другие — чинят, — пробурчал Абызн, а Примат уже наверное в десятый раз отметил про себя похожесть механических суждений друга. В боксе есть часы, на стене, и их четкие стрелки подозрительно быстро бегают по циферблату. А под часами БэТээР с раскуроченным двигателем, а вокруг инструменты, детали, пятна масла. В железных внутренностях погрязли Абызн и Примат, и еще механик-водитель, срочник — причина долгих ремонтных усилий. Уже вечер.

— Я не виноват, — не в первый раз оправдался механик, — вы же знаете. Да я бы и сам все сделал.

— Через год? Или молчи, или умри, обезьянний фактор.

Утром, на разводе, Абызн погорячился, и на вопрос: "Ну как там, дела с двигателем, идут?", он вдруг бодро ответил: "Собрать осталось!", и вот ковыряется уже целый день, а до "собрать" дело еще не дошло. Он комадрил неполной штабной роты, это неплохо, но есть и свои неудобства — часто приходится быть единым во многих лицах. Вот как сейчас — стармехом и начбронем, а завтра испытателем. Хорошо, что Примат, подбив свою спортивную статистику, а в перерывах между рекордами он отвечает за попытки выполнения штабистами нормативов по "физпо", решил помочь другу и зашел после обеда в бокс. Но все равно — как бы не пришлось гордо ковыряться еще и ночью! Хотя вряд ли — вся "интеллектуальная" часть была завершена до обеда. Тем более от Примата при его габаритах мало толку — не очень-то он вписывается в неудобные БэТээРовские полости.

— А как насчет сегодня закончить? — скорее всего прочитав несложные мысли друга, задал провокационный вопрос Примат. — Ты кажется подзагнул, слегка?

— Неужели я так сказал? — попытался прикинуться дауном Абызн.

— На разводе, сегодня. Слово в слово. Вон и Мичурин слышал.

— Давно это было, — осторожно и при этом подло заметил механик.

— Сегодня еще не кончилось, — не нашелся с достойным ответом Абызн.

А на часах уже шесть.

— Товарищ капедрил, а если сегодня закончим, катнем? — наивно, а может и не в сознании предложил механик.

— Еще одно слово, и я на тебя наеду, бездельник.

Однако нудное дело идет к хоть и затяжному, но концу. Труден путь к успеху, однако прибавить черного оптимизма уже вполне возможно и почти неопасно. Вот только — можно ли шутить механику, причине нудного дела?

— Катнем, — сказал в сторону Абызна Примат, — если только во сне. Кстати, знаешь, что сегодня приснится твоей жене? Ей приснишься ты, далекий и недоступный.

— Главное, чтоб ты не снился, — не отрываясь от железа, без улыбки пошутил Абызн.

Гукнула дверь — кто-то зашел в бокс и затопал к ним по бетону. Заелозил задницей механик, а они услышали бодрый голос полкодрила. Того самого, кто задал текущий утренний вопрос, и которому Абызн на свою голову дал неосторожный ответ.

— Ну как дела, идут? Не пора ли по домам?

— Пару гаек осталось закрутить, товарищ полкодрил! — с готовностью, с ответной бодростью отрапортовал механик, выручая не очень словоохотливых ифоцеров. Ему-то что, ему-то торопиться некуда — казарма рядом.

— Да? Наверное, я считать разучился — предъявив все существующие причины любви полкодрила к капедрилам, удивленно произнес с высоты аккуратно сшитой шинели вошедший. И добавил, еще раз посмотрев на раскуроченный двигатель и на свои, естественно, комадрильские часы. — Ну что же, желаю успехов.

И ушел, гулко протопав в обратном направлении.

— Скажи еще — довернуть, — глядя вслед, не поддержал мичуринской бодрости Примат, и снова повернулся к Абызну. — А хочется, наверное, быть недалеким и доступным?

— Каждому свое, — как художник отстраняется от холста, оторвался от железа Абызн, — но думаю, что со временем сбудется и моя главная мечта.