"Нантская история" - Константин Соловьёв

— Ты слушала эту историю уже не раз! — хмыкнул Бальдульф, — Что толку болеть?

— А святой отец не слышал. По крайней мере, в твоем изложении. Не отвлекайся.

— Да я и не отвлекался бы, коли б кто-то не перебивал… — проворчал он, — И на рассвете они, значит, сошлись… Ни разу не видал я вблизи, как рыцари бьются. На войне, конечно, видеть приходилось, но издалека — мы, пехота, им не чета, куда нам… Забава для господ, что ни говори. Пусть они друг о друга булавы чешут, а ты и подходить не моги. У нас в сотне был один парнишка, забыл уж, как его звали… При обороне Жосселина набросились на наши передовые порядки бретонские рыцари, числом около пяти, как заработали кистенями да вибро-мечами — конские головы вперемешку с человечьими полетели… Тут и наши сиры подоспели, как давай с ними рубиться, звон точно в цеху… И этот парнишка не выдержал, вскинул лайтер, да как даст луч! Повезло ему, точно сам Архангел Гавриил руку направил — аккурат в пробитую вибро-мечом брешь попал. Ну вражий сир рыцарь и вскипел в своих доспехах, точно рак в котелке, только глаза сквозь прорези брызнули. С другой стороны, оно еще посмотреть, как повезло — после боя господин префектус повелел за дерзость этого парнишку на кол посадить, на собственный штык. Воевать воюй, а не рыцарское благородие руки не подымай, помни, значит, место…

— Ну и кто отвлекается, Баль? Ты ж не про поединок сира Фредеборда с сиром Рагномаром рассказывал.

— Виноват, господа, вспомнилось… В общем, взошло солнце и началась сеча. Мы, конечно, вперед не лезли, господам рыцарям и в лучшие времена попадаться под руку опасно, а тут и вовсе голову снимут не глядя. Спрятались за пригорком и смотрим. Бой начался страшный. Сир Рагномар перехватил свой меч да как пошел рубить — аж воздух застонал и земля зазвенела. Где по камню попадал, там валуны в мой рост разлетались щебенкой. Где дерево встречалось — под корешок… Ей-Богу, как пара тяжелых батарей там землю перекопали. Сир Фредеборд его натиск поначалу вроде бы выдерживал, но мы видели, что это ненадолго. Очень уж силы неравны. Удары один за другим сыпались, и его уже едва ли не по колено в землю загнало, да доспех был весь в отметинах. У нас уже и ставки пошли и, признаться, не в пользу сира Фредеборда — денарий на медяшку шел за сира Рагномара. Оно и понятно — жить хитрецу оставалось едва ли минуту. И тут… — Бальдульф не удержался и сделал интригующую паузу. Лица слушателей напряглись, и он удовлетворенно продолжил, — Мы даже почти и не заметили толком, что случилось. Одни говорили, что не было ничего. Другие, более глазастые, после боя говорили, будто бы сир Фредеборд что-то кинул в своего недруга. Что-то небольшое, что в кулаке держал. И не гранату какую-нибудь или там шар метательный, а просто песком из-под ног кинул.

— Таким рыцаря не ослепить, — Ламберт покачал головой, — Даже доспех моего уровня полностью исключает повреждение такой ерундой смотровых щелей, к тому же у него есть режимы инфракрасного и ультрафиолетового видения, а уж полноценный рыцарский…

— Вы слушайте, господин капитан, слушайте! Кинул он, и кинул, тот даже внимания не обратил. Напротив, буквально через несколько секунд он ловко вышиб оружие из руки сира Фредеборда, а следующим ударом сшиб его наземь. И уже встал над ним, собираясь добить, как вдруг… Застыл самым настоящим образом! Сперва дергался, как пьяный, потом задрожал и замер статуей. Как вам такое? Ну словно ржавчиной его намертво прихватило в одно мгновение! Стоит и меч в поднятых руках держит, вот история!

— Застыл, говорите? — Ламберт нахмурился, — Что-то знакомое… Долина, река… Погодите-погодите…

— Ну а сир Фредеборд, не будь дурак, спокойно себе поднялся, подхватил свой меч и хладнокровно, без спешки, примерился и всадил его в брюхо Рагномара. Заколол, как молочного поросенка! Мы глазам не поверили! Не бой, а чудо какое-то.

Ламберт помрачнел на глазах. Его лицо, хранившее мягкую, больше вежливую, чем теплую, улыбку, затвердело, точно под кожей напряглись пласты бронированной стали.

— Графит, — только и сказал он.

— Верно, господин капитан! Графит! В долине под рекой был старый графитовый карьер. Этот хитрец, должно быть, сразу это заметил. Ну и набрал загодя пару горстей. А в бою швырнул противнику в лицо. Уж не знаю, какая напасть с ним из-за графита сталась…

— Графит — отличный проводник, — сказал отец Гидеон, — Теперь и я понял. Должно быть, в потрепанном доспехе сира Рагномара были пробиты бреши, вот графит и проник внутрь, забив электронные схемы и в конечном итоге, видимо, выбил начисто электронные гироскопы и всю систему управления. Дьявольская хитрость, что и говорить.

— Тонкости мне неведомы, отче, я простой солдат, а не священник. Но я ручаюсь этой рукой, которой держу стакан славного вина, что все это видел собственными глазами! А на сцене потом вовсе другое показывали — там и сир Фредеброд был богатырем под стать своему противнику, и рубились они четыре дня и четыре ночи, да и победил он, как подобает на турнире. Но в жизни ан иначе вышло. Вот такой вот он хитрец был, сир Фредеборд. Всех обставил.

— Подлец, — холодно отчеканил Ламберт, точно сталь лязгнула, — Это недостойно не только рыцаря, но и мужчины.

— Настоящий подлец, господин капитан, об том и речи нет. Но удивительный проныра. Так что и среди господ рыцарей всякий народ встречается, иной и на ярмарке самым хитрым окажется! Сам сир Фредеборд, кстати, после этого поторопился отбыть из Империи. У баронов Отенов могли быть злопамятные родственники, да и вообще слишком многим он мозолил глаза на этом свете. Говорят, подался на корабле в дикую Африку, вступил к египетскому владыке в наемники, да где-то там и сгинул. Хотя молва и говорит, что не сгинул, а напротив, покорил дикие племена, заделался у них царем и теперь пьет вино из золотого кубка в своем серебряном дворце. Оно, может быть, и так…

— Предпочитаю надеяться, что он утонул в мангровом болоте.

— О проделках этого рыцаря мне приходилось кое-что слышать, — сказал отец Гидеон, поглядев на капитана, — Но вы зря так злитесь на его счет. Уверяю вас, капитан Ламберт, под штандартом графа Нантского есть немало благородных рыцарей самых известных и славных родов, которые совершали куда более серьезные преступлении против так называемой чести.

Ламберт с готовностью принял вызов, на что отец Гидеон, с иезуитским спокойствием обгрызавший ребрышко, вероятно, и рассчитывал.

— Ложь, — громыхнул Ламберт, — Его Сиятельству присягают лишь достойнейшие! В его войске более двух сотен флагов, и репутация каждого сира безупречна.

— И вы готовы за них поручиться?

— Я капитан стражи, святой отец, и не моему слову заверять достойность благородных рыцарей, и их верность престолу.