Письма Плиния Младшего. Панегирик Траяну. - Гай Плиний Младший

(34) Насколько же прекрасное зрелище доставил ты нам, цезарь, после того, столь тягостного! Мы видели суд над доносчиками такой же, как над бродягами и разбойниками. Но они строили свои козни не только в уединенных местах или на дорогах, но и в храмах и на форуме. Никакие свидетельские показания не были безопасны, никакое положение не обеспечено, не помогало ни сиротство, ни обилие детей. Зло увеличивалось еще алчностью принцепсов. Но ты обратил на это свои взоры и водворил мир на форуме, как перед этим — в военных лагерях. Ты выкорчевал это внутреннее зло и предусмотрительной строгостью обеспечил, чтобы государство, построенное на законности, не оказалось совращенным с пути законов. Пусть твоя счастливая судьба и твоя щедрость представили бы нам (как на самом деле и представили) зрелища сильнейших борцов и людей с таким же мужественным духом, как и телом, и диких зверей, то неукротимых в своей ярости, то, наоборот, впервые усмиренных человеком, наконец, зрелища тайных и скрытых и только при тебе ставших общедоступными богатств; но ничего не было нам столь приятно и столь достойно твоего века, как то, что нам пришлось смотреть сверху вниз на заломленные назад лица доносчиков и шеи их, скрученные веревкой. Мы узнавали их и наслаждались, когда их вели, точно умилостивительные жертвы за пережитые гражданами тревоги, за кровь казненных, на медленную казнь и тягчайшие муки. Все они были посажены на быстро собранные корабли и отданы на волю бурь: пусть, мол, уезжают, пусть бегут от земли, опустошенной через их доносы; а если бури и грозы спасут кого-нибудь от скал, пусть поселятся на голых утесах негостеприимного берега, и пусть жизнь их будет сурова и полна страхов, и пусть скорбят об утерянной, дорогой всему человеческому роду безопасности.

(35) Вот достойное памяти зрелище: целая флотилия доносчиков, предоставленных всем ветрам, вынужденная распустить паруса перед бурями и носиться по разъяренным волнам, на какие бы скалы они ее ни несли. Радостно было видеть, как флотилия сейчас же по выходе из гавани оказалась разбросанной по морю и как люди у этого же самого моря воздавали благодарность принцепсу, который, не нарушая своего милосердия, предоставил мщение за людей и земли морским божествам. Тогда в особенности можно было познать, какое значение имеет перемена времени, когда к тем же самым утесам раньше прикреплялись совершенно невинные люди, а теперь самые зловредные, и когда все пустынные острова, заселявшиеся перед этим толпами ссыльных сенаторов, теперь заполнялись изгнанниками из доносчиков; подвергнув их подобному наказанию, ты пресек их деятельность не только в настоящее время, но и навсегда. Они отымали чужое имущество, пусть же потеряют свое; они лишали людей их пенатов, пусть будут отторгнуты от своих собственных; и пусть они теперь не подставляют бесполезно, как раньше, свои бледные, твердокаменные лбы под удары и не смеются над своим клеймом, но пусть ожидают возмездия, равного заслугам, и не питают столько надежд, чтобы забыть о страхе, и пусть сами трепещут столько же, сколько прежде заставляли бояться других. Божественный Тит проявил великий дух, предусмотрев все для нашей безопасности и для нашего отомщения, почему и был приравнен к небожителям, насколько же ты оказываешься более достойным небес, который прибавил столько великих дел к тому, за что мы сделали его божеством! Это тем более было трудно сделать тебе, что император Нерва, вполне достойный такого сына и преемника, как ты, так много прибавил к эдиктам Тита, что, казалось, уже никто не мог к этому ничего прибавить, кроме одного тебя, который все же смог изобрести столько еще новых великих дел, как если бы до тебя ничего не было придумано. Каждая твоя милость, взятая в отдельности, сколько прибавила бы к твоей популярности! А ты все их предоставил народу за один раз, словно свет солнца, который изливается не по частям, а сразу весь, и светит не двум и не трем, а одновременно всем людям.

(36) Как радостно видеть государственное казначейство в тишине и спокойствии, таким, каким оно было до появления доносчиков! Теперь это храм, истинное святилище, а не мрачное хранилище имущества, отнятого у граждан, или добычи, кровью добытой у врага! Это во всем мире единственное место, где при наилучшем принцепсе дурные люди не в равном положении с добрыми. Соблюдается уважение законов, общественная безопасность ни в чем не нарушается, никому не прощается его вина, но за каждую полагается возмездие, и изменилось только то, что страх внушают теперь не доносчики, а законы. Или, может быть, ты не с такой строгостью управляешь фиском, как казначейством? Наоборот, тем строже, чем более ты считаешь себя вправе располагать своими средствами, чем государственными. Можно даже актору или прокуратору твоему сказать: «Иди на суд, явись к трибуналу!» Ибо и для правителей создан трибунал, как и для всех прочих, если только ты не измеряешь его значения общественным положением судимого. Судей для фиска создает жребий и урна. Можно отводить их, можно говорить: «Этого не хотим: он робок и мало понимает блага нашего века; хотим того, потому что он очень предан цезарю». Общим судилищем пользуется принципат и свобода. Особенная же тебе слава за то, что часто проигравшим оказывается фиск, а ведь это возможно только при наилучшем принцепсе! Огромная эта твоя заслуга, а еще больше то, что ты имеешь таких прокураторов, что в большинстве случаев граждане твои не хотят иметь и других судей. У них всегда свободный выбор: «Не хотим, мол, избирать этого». И ты не придаешь никакой обязательности своим щедротам, так как хорошо знаешь, что тогда достигают высшей ценности благодеяния, когда дозволено бывает ими и не пользоваться.

(37) Соображения об общей пользе и о несправедливости некоторых отдельных лиц принудили установить государственное обложение и много разных налогов. Среди них установлен был сбор двадцатой части с наследства, обложение вполне терпимое, особенно легкое для посторонних наследников, тяжелое для домашних. Таким образом одним оно в тягость, другим незатруднительно. В самом деле, совершенно ясно, с какой горечью должны переносить люди (лучше бы им было совсем этого не испытать!), чтобы что-либо отымалось или как бы отсекалось от того имущества, которое было приобретено общими усилиями с кровными родственниками, под благословением общих святынь, на которое они привыкли смотреть не как на чужое или только предполагаемое, но как на свое, давно ими обладаемое, подлежащее передаче кому-либо из самых близких. Но такая мягкость закона соблюдалась только в отношении граждан древнейших родов. Новые же граждане, присоединились ли они к гражданству через латинское право или непосредственно по милости принцепса, если они сразу же не приобретали прав родства1585, считались совсем чужими тем, с которыми были уже тесно связаны. Таким образом величайшее благо обращалось для них в тягчайшую несправедливость, и римское гражданство было для них как бы причиной ненависти, раздора и сиротства, разлучая их с самым для них дорогим, с детьми, любовь к которым оставалась в их сердцах нерушимой. Находились, однако, и такие, которые так высоко ценили наши права, что считали, что римское гражданство вполне возмещает потерю не только двадцатой части наследства, но и всех родственных связей, однако тем, которые его так высоко ценили, оно, должно быть, доставалось совершенно безвозмездно. Поэтому отец твой установил, чтобы лица, не получившие вместе с правами гражданства права родства, не платили двадцатой части от того имущества, которое переходило от матери к детям или от детей к матери. Такую же льготу он предоставил и сыну в отношении отцовского имущества, если только сын был возвращен под власть отца, считая неправильным, неподобающим и почти нечестивым вводить в семейные отношения торгашеские расчеты и разрывать из-за двадцатой части имущества священнейшие родственные связи, если это не является каким-нибудь наказанием: ведь ни один налог не представляет собой столь большой ценности, чтобы ради него делать родителей и детей чужими друг другу.

(38) В таких пределах было сделано твоим отцом: может быть меньше, чем следовало наилучшему принцепсу, но не меньше, чем наилучшему родителю, который, собираясь усыновить наилучшего преемника, показал свою родительскую любовь еще и в том, что, удовольствовавшись тем, что лишь затронул некоторые вопросы или, скорее, указал путь к их разрешению, сохранил для сына обширный и почти нетронутый материал для благих дел. Итак, сейчас же к его дарам твоя щедрость добавила, чтобы как сын при наследовании отца, так и отец, наследуя сыну, были свободны от налога, чтобы отец, перестав быть отцом, не потерял и всего другого, что у него было. Отлично это, цезарь, что ты не допускаешь, чтобы слезы родителей облагались налогами. Пусть отец владеет имуществом сына без ущерба и пусть не делит наследства ни с кем, кто не охвачен общей с ним печалью. Пусть никто не требует от отца, только что осиротевшего и потрясенного своим горем, каких-либо корыстолюбивых расчетов и не принуждает его разузнавать, что оставил после себя сын. Я, сенаторы, особенно ценю этот дар принцепса и утверждаю, что он заключает в себе глубокий смысл. Ведь тот акт, в котором не видно разумного смысла, скорее говорит о честолюбии государя, его хвастовстве, расточительстве и еще о чем угодно, только не об истинной щедрости. Достойно твоей доброты, император, смягчать тяжесть сиротства и не допускать, чтобы кто-нибудь, потеряв сына, подвергался сверх того еще какому-нибудь огорчению. И без того достаточно горестно отцу быть наследником сына, что же будет, если у него появятся сонаследники со стороны? Прибавьте к этому, что когда божественный Нерва постановил, чтобы дети были освобождены от налога двадцатой части из отцовского имущества, то вполне естественно было, чтобы такую же льготу по отношению к имуществу детей получили и родители. Почему бы, в самом деле, младшее поколение имело больше льгот, чем старшее? Почему бы равная справедливость не распространилась и на него? Но ты, цезарь, устранил эту исключительность, прибавив: «если только сын был под властью отца», обратив, конечно, внимание на тот закон природы и естественную его силу, которая предписывает, чтобы всегда дети были под властью родителей, а не передает среди людей так же, как у зверей, власть сильнейшему.