Из первых рук - Джойс Кэри

—А что это значит? — спросил Носатик, заглядывая мне в блокнот через плечо.

—Это? — сказал я. — Как тебе сказать. То самое, пинок в живот. Что-то в нем есть, а? По правде, есть, если я не ошибаюсь. Это что-то стоящее. Само по себе.

Глава 34

Конечно, пока я лежал в больнице, Носатик покатился под гору. Сначала покатился под гору, зато потом пошел в гору. Проявились его природные склонности. К коммерции. Сперва он нанялся мыть посуду в чайную, потом пошел продавать газеты, потом устроился мальчиком в бакалейную лавку. Право, начни он распространять открытки — разумеется, предварительно договорившись с джентльменом, хозяйничающим на данном участке, — он огребал бы большие деньги и поставил нас обоих на ноги. Но, как я уже не раз говорил, Носатик был лишен воображения. Он был рожден, чтобы стать ангелом милосердия.

А мне отчаянно нужны были деньги, потому что речь шла о величайшей картине всей моей жизни. Началось с тех деревьев, под которыми мы тогда провели ночь в Берлингтоне. Картина грандиознее, чем новое «Грехопадение». «Сотворение мира». Я уже видел ее. Пятнадцать футов на двадцать. Самая большая из всех, какие я когда-либо знал. Для нее нужна специальная мастерская и специальное полотно, а еще лучше стена, много лестниц различной длины, подмостья, и так далее, и ведра краски.

И пока я лежал в больнице, новая картина захватывала меня все сильнее. Мне уже снились синие киты, похожие на газовые счетчики, и красные женщины, растущие прямо из земли, с короткими ногами вроде Лолиных, и деревья, выставлявшие ветру спелые яблоки, похожие на груди.

—Чтобы сделать все как следует, нужно тысячу фунтов, Носатик, — рассуждал я.

И Носатик, которого мой замысел волновал не меньше, чем меня, отвечал:

—Надо э-к-к-кономить.

Ну не смешно ли?

—Не выйдет, — сказал я. — Напишу-ка я сэру Уильяму.

—К-к-кому? — сказал Носатик, выкатив на меня глаза.

—А что? — сказал я. — Он человек богатый. Поклонник искусства. Его миссия — помогать художникам. Да-да, я попрошу его финансировать нас: тысячу фунтов в виде аванса и тысячу при сдаче работы.

—А по-полиция? — сказал Носатик. — А его вещи?

—Ты ничего не понимаешь в миллионерах, Носатик, — сказал я. — Миллионер, за редким исключением, ведет себя мудро. Он ни от чего не расстраивается. Помню, как-то Хиксона провел какой-то выжига-маклак, всучив ему подделку. Хиксон навел справки и выяснил, что судиться с этим типом бессмысленно, поскольку платить ему не из чего. Тогда он пригласил его обедать, намекнул, что знает, что тот его обставил, и попросил сообщить, если пойдет по дешевке стоящая вещь. И через этого маклака Хиксон приобрел несколько стоящих вещей. А все потому, что у него хватило ума простить должнику своему.

«Прости должникам своим, Калли Грин{53}, и начинай с понедельника новый счет». Это воистину по-христиански.

— Бьюсь об заклад, — сказал я Носатику, — что сэр Уильям будет рассуждать так: какой мне смысл портить отношения с Джимсоном, даже если он и несколько вольно обошелся с моими креслами? Кресел я своих не верну, разругавшись с ним. Но, поступая разумно, я могу выжать из него стоящую картину.

И я написал сэру Уильяму письмо.

Дорогой сэр Уильям!

Мне очень жаль, что я отсутствовал, когда вы возвратились из путешествия. И я, разумеется, уже давно принес бы вам свои извинения лично, если бы в течение нескольких недель не находился в связи с болезнью под строгим присмотром сиделки.

Я полагаю, вы заметили, что я осуществил вашу превосходную мысль о стенной росписи. Насколько мне помнится, речь шла о тиграх для столовой. Но так как стена в столовой оказалась непригодной для росписи, я начал писать Лазаря на стене в студии. Надеюсь, вы согласитесь, что оба мы только выиграли от этой замены.

Мне очень хотелось бы как можно скорее завершить мою работу, тем более что о цене мы уже договорились. Но, к сожалению, сейчас я не располагаю свободным временем, так как занят в высшей степени примечательной картиной, которую, вероятно, назову «Сотворение мира». Меня просили передать ее в собственность Государства. Некоторые частные лица также желали бы приобрести ее. Однако я готов предоставить вам опцион в тысячу гиней (1050,10 фунтов стерлингов, включая почтовые расходы), при общей стоимости картины 5000 гиней (5229,19 фунтов стерлингов, включая подрамник и так далее), которые вы мне выплатите в течение недели по завершении работы.

Ответ прошу адресовать моему секретарю Г. Лесли Барбону, эсквайру, Дог-лейн Мьюс, 14а, Берлингтон-приморский.

Искренне преданный вам

Галли Джимсон.

P. S. Как вы, вероятно, заметили, я на время работы отправил часть вашей мебели на хранение, чтобы не повредить ее и так далее. Закладные квитанции, в целях безопасности, оставлены мною в безопасном месте, то есть в банке, хранящейся на притолоке над дверью в ванную комнату, где вы найдете их в целости и сохранности. Я считаю себя ответственным за всякий возможный ущерб, в случае какового просил бы вычесть соответствующую сумму при окончательном расчете.

С месяц спустя я получил нижеследующий ответ.

Дорогой мистер Джимсон!

Сэр Уильям и леди Бидер в настоящее время отправились на столь необходимый им отдых в Канны. Я переслал ваше письмо сэру Уильяму, который просит меня передать вам, что он высоко оценил ваше любезное предложение, ваши хлопоты о его имуществе и так далее. Тем не менее он по-прежнему желал бы приобрести небольшую картину — по возможности с обнаженной натурой, в неподражаемо блестящей манере, свойственной вам в период Сары Манди, — которую он предпочитает стенной росписи. Он вполне сознает всю значительность предлагаемого вами произведения, но полагает, что такая картина не будет гармонировать с его скромной коллекцией и квартирой. Он будет крайне признателен, если вы пожелаете навестить его по возвращении, точная дата которого в настоящее время еще неизвестна.

С искренней преданностью и уважением

А. В. Алебастр.

— Вот видишь, Носатик, — сказал я. — Говорил же я тебе, что Бидер вполне достоин быть миллионером. И дай Бог, будет им еще долго. Если будет придерживаться тех же христианских правил на бирже, какими руководствуется, собирая произведения искусства.

Выйдя из больницы, я сразу же бросился в Кейпл-Мэншенз. Но никого не оказалось дома. Я оставил визитную карточку с адресом: «Элсинор», Эллам-лейн, Ю.-З.

Дождь лил, как из дырявого сита, и когда часов в шесть я добрался до «Элсинора», на мне не было ни единой сухой нитки. А мой зимний кашель — хотя он несколько приятнее для уха, чем летний или весенний, — доставляет мне куда больше хлопот. Поэтому я находился в убийственном настроении и готов был сорвать его на ком попало. И первым, кто мне попался, был огромный детина с мордой бородавочника. Он стоял в дверях, загораживая вход в кухню. Я сказал ему: «А ну, пропусти, такой-то сын такой-то матери». А когда он развернулся, чтобы прикончить меня, я завыл, как пароходная сирена. Это плохо сказывается на горле, но производит впечатление на дикарей и вносит смятение в их ряды.

—Ты что? — сказал он. — Я же тебя не трогаю.

Но на кухне околачивалось еще шестнадцать ночлежников, и одни предложили стащить меня во двор и бросить в помойку, а другие — втащить наверх и спустить с лестницы. Я присоединился к тем, кто стоял за помойку. Но победа осталась за теми, кто предлагал лестницу. Еще одна победа богатого воображения. Схватив меня за ноги и за руки и опрокинув лицом вниз, они уже таранили моей головой кухонную дверь, как вдруг я услышал голос, показавшийся мне знакомым:

—А ну-ка прекратите!

Ночлежники орали, что я профсоюзная крыса и что меня надо вышвырнуть из «Элсинора». Тем не менее поставили меня на ноги, и я увидел перед собой худенького старичка в синем комбинезоне с одной только левой рукой и крюком вместо правой. На крюке висело ведро, а рука держала метлу. Странно, подумал я, ведь нужники здесь чистит Планти. И тоже одной рукой. И тут я увидел, что это и есть Планти, постаревший лет на сорок, а Планти увидел, что это я.

—Мистер Плант! — сказал я.

—Мистер Джимсон! — сказал Планти, роняя метлу и протягивая мне левую руку. — Очень рад видеть вас, сэр. — И он церемонно пожал мне руку. — Очень приятно. Входите, сэр. Входите.

Он повел меня через кухню в чулан, и ночлежники расступились перед ним, как перед членом королевской семьи. Бородавочник почтительно нес за нами метлу.

—Прошу,— сказал Планти, пододвигая мне стул. — Живите здесь сколько вздумается.

До разговоров с Бородавочником он не снизошел. Только указал ему на угол. Бородавочник, старательно прислонив метлу к стенке, сказал:

—Простите, мистер Плант, нельзя ли мне ключик?