Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— И я о нем думаю. Наверное, он вспоминает сейчас нас всех! Бедный Маман! Уже четыре года, как он ушел в лес! Представляю, как ему хочется вернуться домой! Пронеси господи мимо него все напасти.

— Пронеси, господи, напасти, — повторяет за сестрой Салами.

— Ну, а теперь берись за уроки. Может, в будущем году и тебе придется уйти из школы, — говорит Салама.

— У нас совсем не осталось денег, сестрица?

— Не думай об этом. Делай уроки.

— У меня нет бумаги.

— Готовь пока устные задания.

Салама подходит к очагу, начинает подправлять хворост, а когда Салами уходит в переднюю комнату, снова усаживается на кухонную скамейку.

«Она наверняка унесла с собой мою последнюю кофту, — думает Салама. — Матушка! Из всех своих детей ты любишь одного Саамана. Сколько наших вещей ты перетаскала на рынок! Продашь, а на вырученные деньги купишь лука, уксуса и красного перца — ведь Сааман больше всего любит маринад. Я даже знаю, где ты прячешь свои покупки — у себя под лежаком. Но Амана все нет, и припасы твои портятся, только ты этого не замечаешь, бедная моя мама! Скоро детям твоим не в чем будет выйти на улицу. — Салама вздыхает. — Ну и бери мою последнюю кофту, хорошо — бери. Глупая ты! Думаешь, Сааман похвалил бы тебя, знай он, что ты здесь вытворяешь!»

Салама презрительно выпячивает нижнюю губу, но тут же спохватывается и молит бога, чтобы он вернул матери здоровье.

Тишину на кухне нарушает лишь грохот заморских машин. Сколько их, этих машин, и все разных марок, разного вида и разного назначения. Машины которым нет никакого дела до человека, до его судьбы, у которых одна только цель — мчаться неведомо куда. А там, в партизанском крае, тысячи бойцов сопротивления отстаивают дело своей совести, и помогают им в этом деле тоже машины, которым они поклоняются. Странный, расколотый мир, и об этом-то мире размышляет Салама, сидя перед своим очагом.

Пламя добродушно лижет дно глиняного горшка, в котором закипает рис. И Салама пристально смотрит на это пламя — то желтое, то красноватое, то дымно-черное. Перед нею встают одно за другим лица братьев: Саамана, Чанимина, Картимана. Картиман дольше всех задерживается в памяти. Странно! Почему-то вся ее любовь сосредоточилась сейчас на Картимане. В ушах звучит его любимая амбонская песня: «Берег покину, в море уйду», его высокий, резкий голос. Салама начинает тихонько вторить брату, и его голос уже не кажется ей таким резким. Песня смолкла, и перед Саламой оживает картина не такого уж далекого прошлого.

Это случилось поздно вечером. В передней комнате было очень светло — у них тогда еще не отключили электричество. Во всем своем великолепии красовался стол с четырьмя креслами. Кто-то постучал в дверь Она открыла. В дом быстро вошел Картиман. Его темная кожа лоснилась от пота, толстые губы пересохли, курчавые волосы были всклокочены. Резким движением ноги он пододвинул к себе кресло, повалился на него и закрыл глаза.

— Устал, братец? — спросила она, подойдя к Картиману.

— Воды! — потребовав он.

Салама принесла кружку воды, и Картиман несколькими глотками с жадностью опорожнил ее.

— Тебе бы поспать, братец, — робко произнесла Салама.

Глаза Картимана вдруг налились кровью, он нахмурился, свирепо глянул на сестру.

— Еще воды, братец? — услужливо спросила Салама.

Картиман немного смягчился и повелительным тоном произнес:

— Быстро давай кетупаты![65]

— Кетупаты готовы, братец, — поспешно сказала Салама. — Сто восемьдесят порций…

Картиман снова нахмурился.

— Почему так мало?

— Девять штук съели дети…

— Глухая тетеря! Я говорил — сделать двести.

— Я не глухая, братец. Я помню, ты говорил — двести, но продуктов не хватило.

— «Я не глухая!» — передразнил ее Картиман. — Если не глухая, почему сделала меньше? «Продуктов не хватило», — снова передразнил ее брат. — Дура! С ума вы здесь, что ли, все посходили? Хотел бы я знать, мозги у тебя в голове или что другое?

Чувствуя себя кругом виноватой, Салама совсем растерялась, прикусила язык, потупилась.

— У-у, идиотка! Можешь ты где-нибудь раздобыть еще двадцать кетупатов?

Салама молчит и даже взглянуть боится на брата.

— Язык у тебя, что ли, отсох?

И без того смуглый, Картиман почернел, вскочил со стула, со всего размаху ударил сестру по лицу. Салама едва устояла на ногах. Во рту у нее стало солено. Она сплюнула и увидела, что слюна ее порозовела от крови. Слезы потекли у нее по лицу, но громко плакать она не посмела.

Но Картиману и этого было мало:

— Чертовка проклятая! Говорил я тебе, что со всех дворов в нашем переулке надо собрать двести кетупатов! Двести, понимаешь?! Ну что мне с тобой делать?! Может, ты переметнулась к голландцам? Хочешь сорвать нам операцию? Ну, говори, говори! Думаешь, пятьдесят парней смогут трое суток блокировать дорогу на аэродром, если им нечего будет жрать?! Дура! Настоящая дура!

Вспоминать дальше не хочется, и Салама шепчет:

— Я не сержусь на тебя, братец. Конечно, под горячую руку тебе лучше не попадаться, но сердце у тебя доброе.

Она снимает горшок с очага, в это время в комнату входит Салами, держа раскрытую книгу в руке.

— Сестрица!

— Что, Мими, опять чего-нибудь не понимаешь?

Салами кивает головой.

— Ну, давай показывай!

Салами протягивает сестре книгу и говорит:

— Это по естествознанию.

— Ого, ты слишком далеко забежала вперед. Это проходят только в шестом или даже в седьмом классе, а ты только в пятом. Ну ладно, скажи, что тебе тут непонятно?

— Вот, — Салами тычет пальцем в середину страницы, — тут написано, что медь лучше проводит электричество, чем железо, а почему — не объясняется.

— Потому что у железа очень большое сопротивление.

— А почему у него такое сопротивление?

— Почему? Наверное… ну просто есть такой… закон природы. Люди могут узнавать эти законы, но только не всегда удается в них разобраться. Погоди, да разве это проходят в начальной школе?

— А я взяла учебник сестрицы Имы.

— Рано тебе еще читать учебники средней школы, Салами.

— А мне нравится естествознание, — морщит лоб Салами, продолжая думать о своем. — Только вот ты мне объяснила, а я все равно ничего не поняла.

— Говорю же тебе: есть такой закон.

Салами трясет головой.

— А откуда он взялся, этот закон?

— На многие вопросы, Салами, пока еще нет ответа. Может быть, атом железа сильнее, чем атом меди. Почем я знаю? Да и знает ли это кто-нибудь?

— Как же быть?

— Надо этому верить. Разве можно объяснить, почему дважды два — четыре. Нельзя. Просто ты это знаешь. И никто не может объяснить — почему. Хочешь не хочешь, а приходится этому верить. Поняла?