Демоны римских кварталов - Андрей Дышев

«Как больно! Как невыразимо больно!»

Он почти ослеп, но еще пытался всматриваться в лица людей, которые двигались вокруг него и причиняли ему страдания. «Господь где-то рядом… Он здесь… Я чувствую его… Он плачет и шепчет: потерпи… еще чуть-чуть… я вместе с тобой…»

И снова жгучей плеткой по лицу! Влад отшатнулся, уперся пяткой в основание креста, лежащего на земле, и упал спиной на него. Крест был старый, подгнивший, пахнущий гнилым мясом. В Иерусалиме дерево экономили и крест использовали для казни уже не один десяток раз. Снимали с него трупы и приколачивали к нему новых мучеников, снова снимали и снова приколачивали. Крест был насквозь пропитан восторгом садистов и кровавым злодейством власти. Солдаты принялись прикручивать руки Влада к поперечине. Кто-то низко склонился над его лицом. Влад, как сквозь туман, увидел ровный крупный нос, водянистые глаза, мясистые коричневые губы и впалые щеки, прикрытые защитными пластинами шлема.

– Скажи что-нибудь, – произнес легионер. – Потом тебя уже никто не услышит.

Влад не без труда разомкнул склеенные вязкой кровью губы:

– Где я?

Легионер захохотал и сильным ударом молотка пробил ладонь Влада гвоздем.

– Ты здесь! Ты здесь!! Ты здесь!!! – орал он в неистовом безумии, и с каждым выкриком загонял гвоздь все глубже. Дважды промахнулся и попал Владу по пальцам.

На другом конце поперечины возникла веселая толкотня: солдаты спорили, кому из них забить второй гвоздь.

Ступни сложили крест-накрест и пробили их одним гвоздем. Под ноги приколотили щепку, чтобы Влад, стремясь в бездумной агонии ослабить боль в рвущихся ладонях и ступнях, встал на нее и тем самым продлил свою жизнь, а значит, и мучения. Эта нижняя поперечина, весьма остроумное дополнение к пыточной машине, тоже стала частью великого символа.

Но не об этом сейчас, не об этом! А о том, что в те последние мгновения своего пребывания в странном сне Влад искал Богочеловека. Рабы, пригнанные на холм для тяжелой работы, уже выкопали яму для креста и, накинув на его макушку веревочную петлю, стали поднимать крест. Влад на мгновение задохнулся от стремительного взлета к небу, а когда замер в зените под самым солнцем, то увидел под собой город с сеткой узких улиц, многообразием домов, с площадями, торговыми рядами, с толпами людишек. И даже римляне, отошедшие от креста на несколько шагов, чтобы полюбоваться своей работой, показались Владу с такой высоты маленькими и смешными игрушками. И весь мир теперь расстилался под его окровавленными, сбитыми гвоздем ногами, и птицы парили под ним, и знойное марево дрожало, будто утренний туман над озером, и доносился снизу не меняющийся веками шум города, словно проколотый то острым воплем какого-нибудь торговца, то криком осла, то звонкими ударами кузнеца. И Владу показалось, что крест – это его крылья, могучие, сильные, с размахом, который невозможно вымерить, и сейчас он воспарит; а гвозди – это рычажки управления, и стоит приложить небольшое усилие к правому гвоздю, как крест медленно и плавно накренится вправо и начнет облетать город по большой дуге; а если потревожить левый гвоздь, то начнется вираж в противоположную сторону; а вот гвоздем в ногах можно управлять высотой. Ну а скорость – это по желанию души, это ее прерогатива…

И он уже дышать не мог, и адская поперечина, под завязку насытившись, больше не впитывала кровь, и лениво сползали густые капли по зловонному древу, но не срывались, а замирали и подсыхали, где ниже, где выше, и превращались в черные комочки. И нестерпимый огонь, струящийся из гвоздей, полез по венам и капиллярам – сначала до локтей, отравив до черноты суставы, затем дальше, к плечам, а оттуда к легким и сердцу, и словно тысячи червей принялись жадно вгрызаться в плоть мозга, все глубже и глубже, к самой его сердцевине, к самой заветной, самой святой, самой выстраданной мечте…

– Господи, где же ты?! Для чего ты дал мне все это пережить и прочувствовать?! Что я должен понять?! – крикнул Влад, подняв голову к небу.

Потом он безвольно уронил ее на грудь. И увидел основание креста, сухие колючки и серые камни, политые его кровью. Солдаты ушли. Место казни опустело. Но что-то еще теплилось и страдало под его ногами. Какие-то несчастные люди, вроде старики, а может быть, женщины. Что им его мучения? Зачем они здесь? Зачем они стоят на коленях и поливают слезами выжженную землю, на которой никогда ничего не будет расти?

Он хотел что-то сказать, но лишь хрипло выдохнул. Последний глоток жизни был полон огня, железа и боли. На дне жизни, оказывается, осадком лежали самые тяжкие муки. Женщины тихо-тихо плакали и прижимались лбами к тому месту, где он познавал всю эту омерзительную жизнь, ставшую стартовой точкой бесконечного чередования: ожидание-преда– тельство-ожидание-предательство-ожидание-преда– тельство…

В его замутненном сознании, отчаянно борясь с наваливающимся небытием, вдруг вспыхнула искра: Владу показалось знакомым лицо молодой женщины в черном плаще. У несчастной глаза были красными, обожженными едкой горечью слез; она соединила свой взгляд со взглядом Влада лишь на мгновение, поспешно опустила голову, накрывшись капюшоном, да так и застыла, напоминая могильный холм, лишь только плечи ее вздрагивали в беззвучных рыданиях.

«Кто она? Где я ее видел?»

И ему стало мучительно жалко эту женщину, по своей воле впустившую в свою душу его нечеловеческие муки. И чувство вины перед ней за то, что он стал причиной ее страдания, вытеснило даже боль. Влад неимоверным усилием повернул голову, осматривая себя, – неужели он выглядит таким несчастным, что страдают совсем незнакомые ему люди? Он посмотрел на свои руки, пробитые гвоздями, на свое тело, покрытое кровавыми подтеками и посеченное бичом, на эту слабую, изможденную плоть, в которой ничего не осталось, кроме мук, принявших очертания креста… Да что же это за холодок, пробившийся к его пылающему, воспаленному сердцу?! Это уже смерть? Или быстрая, как молния, мысль пронзила его, словно копье римлянина? Безумная, дерзкая, неземная мысль! Он вздрогнул, уперся онемевшими пальцами ног в прибитую внизу дощечку, пытаясь приподняться, дернул головой, и агония на мгновение отступила… Ты зря искал где-то рядом Сына Божьего, о слепец! Вот же Он, на кресте, распятый, истерзанный палачами, оплакивающий кровавыми слезами величайшее заблуждение и ошибку человечества! Вот же Он парит над городом, притягивая к себе всю боль Священной земли! Вот Он смотрит с непостижимой высоты креста на женщину, оплакивающую его! Не сомневайся, это Он – Сын Божий! Он так близко к тебе, что ближе уже не бывает. Он в тебе, в твоей душе, в твоих помыслах и чувствах. Смотри на Его пробитые гвоздями руки и ноги, впитывай взглядом каждый изгиб Его плоти, каждую клеточку, прислушивайся к каждому вздоху и стону и запоминай, запоминай, запоминай уникальный образ на века, чтобы не ошибиться, не обратить свою веру и любовь к искусной подделке, назвавшейся Его Именем.

Холодный живительный дождь хлынул сверху, смывая слезы и кровь с креста и тела, гася боль, унося с ручьями оголенную, беззащитную, столь ранимую и слабую человеческую суть, и с холма в город потекли быстрые реки, побежали по извилинам улиц, разнося частицы крови и страданий в каждый квартал, каждый дом и двор, и кто-то прошелся по бурному потоку босиком, а на кого-то попал теплый веер брызг, и разлились лужи на площади, и окутал город теплый пар. Пронизанный лучами солнца, он словно светился сам по себе, и взошло на небе иллюзорное гало. Это чудесное явление многими было воспринято как добрый знак скорого пришествия Мессии. И науськанные бесчисленными проповедниками зелоты и ессеи, прозванные римлянами сикариями, с новой силой принялись выдавливать римлян со своей земли и убивали тех, кто служил иноземцам, из мести жгли целые города, вырубали оливковые рощи, перепахивали поля. Тридцать лет спустя император Нерон направил в Иудею войска. Народ все еще ждал пришествия Мессии и защищал землю с невиданным упорством, свято веря в то, что божественная помощь вот-вот снизойдет. Но полководец Тит захватил Иерусалим, разрушил храм и сровнял город с землей. Те жители, кто не погиб, не умер от голода и болезней, были проданы в рабство. Священный город, превратившийся в руины, обезлюдел, и иудейский народ, некогда избранный для Божественного Откровения, на две тысячи лет лишился земли обетования.

Понтий Пилат, выполняя обещанное заговорщику Луцию Элию Сеяну, отбыл в Рим, чтобы участвовать в свержении императора Тиберия. Но на полпути Пилат узнал о скоропостижной кончине Тиберия и о восшествии на престол безумца Калигулы. Заговор против Тиберия угас, так и не вспыхнув. Понтий Пилат, еще недавно помышлявший о власти, вдруг почувствовал себя старым и бесконечно усталым. Он уединился в своей загородной вилле, замкнулся в себе и ограничил круг общения женой. Но даже ей, своему самому близкому человеку, он не рассказывал про Жезу и не показывал ей две похожие друг на друга печати, вырезанные из белого мрамора. Уединившись в своем таблинуме, он подолгу рассматривал камни, и один из них прикладывал к ладони, как если бы хотел проверить, насколько точно приложится второе полукружье к первому, выжженному на его руке еще в Иерусалиме. Несколько раз он был совсем близок к тому, чтобы приказать принести ему огонь, но в последний момент его что-то удерживало. В холодный зимний день, когда с моря дул промозглый сырой ветер, у Пилата помутилось сознание, и он, приказав привести полдюжины рабов, долго и жестоко хлестал их бичом, а затем, поставив всех на колени, точным уколом меча вскрыл каждому шейную артерию.