Кадеты и юнкера в Белой борьбе и на чужбине - Сергей Владимирович Волков

поправил подсумок и ружье и медленным шагом пошел с пристани на белое шоссе, ведущее с пристани к главному зданию громадного белого дворца – корпуса. В одном из крыльев высокого здания громоздились штабеля дубового паркета, кафели для печей, изразцы пола и черепицы для крыши. Старик заглянул в пустые, длинные залы, прислушался – никого… тихо. Пошел дальше своим дозором и, дойдя до левого крыла большого здания, услышал мой свисток.

В этом году я, как бывший командир роты Его Высочества этого корпуса, был назначен заведующим всем имуществом и зданиями Морского корпуса и начальником его охраны. Жил я в своей квартире в белом флигеле на берегу Северной бухты Черного моря. Здесь, под крылом Божьей милости, сохранилось в целости все мое гнездо.

В эту тихую летнюю ночь вышел я из своего флигеля на очередную проверку дозорных и услышал ответный свисток Селезнева. Я поднялся на звук, по тропинке, к сторожке, подошел к старику. Он взял винтовку к ноге и приподнял шапку.

– Все благополучно, Селезнев? – спросил я.

– Все благополучно, Владимир Владимирович.

– Ну, пойдем вместе, – сказал я.

Мы спустились в подвалы и нижние этажи флигелей, где у меня хранились дорогие стекла для окон громадного здания и медные приборы к окнам и дверям. Убедившись в целости замков и складов, мы обошли четыре офицерских флигеля на берегу. С моря дул предрассветный ветерок. Луна скрылась за черной водою. На востоке протянулась розовая полоса.

Ясное утро летнего дня. Под звуки медных горнов и звон рынд на судах поднимаются Андреевские флаги и начинается живая, суетливая работа офицеров и команды. В порту давно прогудел гудок, там стучат молотки и шипят горны, тысячи рабочих копошатся в мастерских и доках.

По рейду пробегают катера, ялики под парусами с базарным людом; на авиационном плато шумят и гудят пропеллеры, готовые к отлету; шумит, просыпается город Севастополь, бредут его граждане на службу и работу. Только на участке Морского корпуса тихо и безлюдно… как на забытом кладбище. Белый высокий дворец тянет свои стройные колонны в голубое утреннее небо, как бы прося у него пощады, спасения от неминуемой гибели разрушения. Корпус! Где твой директор?.. Где твои кадеты, где учителя?

Морской корпус, рожденный Царями, убитый революцией. Скажи, ты погиб навсегда или явится сильный и смелый и кровью сердца своего, любящего Родину, вольет в тебя жизнь? Так думал я в это утро, сидя у себя в белой столовой за дубовым прадедовским столом, накрытым камчатской скатертью, и пил из севрского фарфора с гербами прибалтийских рыцарей ячменный кофе с ситным хлебом.

Со стен смотрели на внука портреты предков в овальных золоченых рамах. Солнце заглядывало в комнату и шаловливыми зайчиками бегало по хрусталю, серебру и никелю журчащего самовара, по шкапу красного дерева, с дорогой старинной посудой. Ярко сверкал паркет, крепко натертый воском.

В продолжении шестнадцати лет прослужил я в Морском корпусе в Петербурге и в Севастополе, начав воспитательную деятельность еще в мичманском чине при адмирале Чухнине. Я видел своими директорами адмиралов Римского-Корсакова, Воеводского, Русина, Карцева и Ворожейкина. Все зимы учил и воспитывал кадет и гардемарин в стенах родного мне корпуса; а каждое лето уходил в плавание со своими воспитанниками на судах отряда Морского корпуса в своих и заграничных водах.

За эти 16 лет я прошел через все офицерские должности в корпусе до ротного командира включительно. Корпус украсил мундир мой всеми орденами до Святого Владимира включительно; баловал меня приказами, наградами, дарил счастье, высокую честь и полное духовное удовлетворение в служении родному флоту, воспитывая и образовывая для него славных, доблестных морских офицеров. Сколько сотен таких прошло через мои руки, и как бесконечно дорога мне их благодарная память!

Вот я в Севастополе – командир роты Его Высочества; в этой роте должен был воспитываться Наследник Цесаревич. Апогей мечты всякого воспитателя! И вдруг… грянула революция… Закрыли любимый корпус. Разлетелась золотая мечта. По той же причине, только позже, закрыли Отдельные гардемаринские классы и Петроградское Морское училище…

Кто я? Заведующий зданиями Морского корпуса, хранитель его богатств, его священных традиций, морского духа, его памяти, его реликвий. Это все, что досталось мне за 16 лет педагогического труда, самой высокой, искренней, горячей любви к корпусу и к его детям-воспитанникам.

Взглянув в окно, я вдруг увидел, что с моря, мимо каменного форта, идет небольшой изящный пароход под Андреевским флагом, по типу похожий на яхту. Яхта под военным флагом вышла уже на рейд и стала на якорь. Вскоре у правого трапа закачался полированный катер. В него вошли три человека, и катер отвалил от борта, взяв курс на Морской корпус… Я встал с кресла и, не отрываясь, смотрел в бинокль.

«Что это за судно? – подумал я. – И кто на нем?.. А ведь они к нам!»

Катер быстро поглощал пространство. Спускаюсь я из флигеля по дорожке на пристань, с тяжелой связкой ключей. Едут гости; иду их встречать. Кого только не встречал я на этой пристани: и Государя Императора Николая II, и Наследника Цесаревича, и адмирала Колчака, и министра генерал-адъютанта Григоровича, и адмиралов Русина и Карцева, и множество других… Кого-то Господь посылает теперь и что привезут эти люди с собою? А они уже у пристани, и все трое выходят ко мне.

Впереди идет молодой офицер, в черной тужурке, с погонами старшего лейтенанта, с углом из ленты русского национального флага на рукаве. Стройный, небольшого роста, плотно и крепко сложенный, с открытым русским лицом, в рамке черных волос, подстриженных бархатным ежиком, над большим, широким лбом упорного и сильного характера. На висках чуть-чуть серебрятся густые черные волосы. Энергичный рот под щеткой черных усиков, «а-ля америкэн», сияет мне навстречу белыми зубами, сердечно-радостной улыбкой.

На лице, обветренном и загорелом, под дугой черных бровей, блестят энергией и волей полные жизни, темно-карие глаза.

Он протянул мне руку и громким, бодрящим голосом сказал:

– Здравствуйте, Владимир Владимирович! Не узнаете своего бывшего воспитанника?

– Машуков![230] Николай Машуков? – воскликнул я радостно. – Узнаю, конечно, узнаю! – И горячо пожал его руку.

И перед моим духовным взором протянулся длинный ряд желтых, полированных конторок, в большом ротном зале Петербургского Морского корпуса; за одной из них, в синей голландке с белыми погончиками, сидел прилежный, кропотливый кадетик, разбираясь в книге флотов всего мира, составляя таблицы сравнительных боевых сил артиллерии, брони, судового состава, изучая национальные флаги и сигналы. Точный, исправный, религиозный, с чистой душой и горячим сердцем, в те юные еще года уже так пламенно любивший Русский флот и свою великую