Книга огня - Анна Гурова

Грег бросил на нее удивленный взгляд. Та ли это Аличе, которая призывала его прощать врагов и обзывала убийцей, как будто в этом есть что-то плохое?

— Мне его не жалко, — сказала она, поняв взгляд Грега. — Он очнется и снова попытается меня убить! Он наш враг!

— Враг? Ты ему льстишь.

— Ну, шпион врага. Он хотел моей смерти! Он уже и не человек — просто орудие красного…

— Вот именно — орудие, — подтвердил Грег, вспоминая, как Вальтер изругал его за убийство графа. — А орудие можно использовать…

— Ну, твое дело. — Аличе отошла в сторону. — Только давай побыстрее. Сам сказал, у нас мало времени.

Попытка закрасить глаз не удалась. И попытка его стереть — тоже. След от угля давно стерся, но линии глубоко впитались в плоть и проступали, что бы Грег с ними ни делал.

— Бесполезно, — сказала Аличе, наблюдая со стороны. — Печать стала частью его кожи.

— Что ж… Тогда остается только одно.

Грег сунул руку за пояс и достал чинкуэду.

— Может, все-таки снаружи? — скривилась Аличе.

Грег, не дослушав, быстрым движением срезал кусок кожи со лба Вилли. Тот дернулся и взвыл, сразу очнувшись. А Грег взял кусок кожи с печатью и прилепил его обратно — глазом внутрь.

Вилли испустил адский вопль, выгнулся, как припадочный, свалился со стола и принялся кататься по полу.

— Не надо! — выл он, раздирая лицо ногтями. — Не смотри на меня!!!

В городской тюрьме было темно, сыро и страшно. Крошечный огонек свечи дрожал на сквозняке, совсем не разгоняя темноту, а только делая ее еще мрачнее. Вот догорит, и он останется в полной темноте. А ведь солнце еще только зашло, и впереди долгая, ужасная ночь! О том, что ждет его на рассвете, он не думал — слишком боялся остаться один во мраке.

Поэтому он тряс решетку, которая служила стенкой его камеры, размазывая слезы и причитая. Никому его было не жалко.

— Отпустите! Я не виноват, я ее не трогал! Все знают, что Феличе была моей подружкой, моей любимой невестой! Она сама упала в вулкан, я просто хотел показать ей что-то красивое…

— Смолкни, кровопийца! — рявкнул из темноты тюремщик.

— Почему вы меня не любите?! Чем я заслужил вашу ненависть?! За кого вы меня считаете, изверги?!

Он тряс решетку, пока тюремщик не возник из тьмы и не хлестнул его по пальцам:

— За нелюдя! Сиди смирно, людоед, завтра ты получишь все, что тебе причитается.

Он отскочил и заскулил, всплескивая руками.

— Больно же!

— Будет еще больнее, когда отрубят по очереди руки и ноги, — мстительно посулил тюремщик. — А потом кишки выпустят, если доживешь…

Он упал на пол, захлебываясь рыданиями.

— Выпустите меня… Пожалуйста…

— Знаешь, с удовольствием бы выпустил! Там снаружи светло, как днем, от факелов, — это родственники тех, кого ты убил за все эти годы! Так что молись, чтобы они не взяли тюрьму штурмом — они хотят сделать с тобой то же самое, что ты делал с их детьми…

Перед его глазами возникло жерло Монт-Эгада — пышущий жаром огненный глаз смотрит прямо ему в душу, как будто говоря: «Иди ко мне! Спасибо за подарочки! А теперь — ты сам…»

— Не-ет! — застонал он в ужасе. — Не хочу умирать!

— А твоему брату было четыре года, когда ты его туда кинул!

— Я еще так молод! Никто меня не любит!

Тюремщик плюнул и вышел. Остался только крошечный огонек свечки. Он уставился на него, скорчившись в углу и обхватив плечи руками. Боялся отвести взгляд — казалось, отвернется на миг, и свечка погаснет… Он уже видел ярко, словно наяву, как его тащат и бросают — и он падает, падает! А пламя все ближе, огненный глаз все больше, все ярче, все горячее! И никуда не деться!

Смертельный холод охватил его. Казалось, этот холод источала сама темнота. Он протянул трясущиеся пальцы к огоньку свечи, почти касаясь пламени. Но дрожь била его все сильнее. И он держал пальцы у огня, пока в камере не завоняло горелым и он не понял, что горит его плоть. Он испугался и отдернул руку, но в этот миг понял, что боли он не чувствует — только тепло.

Наконец-то тепло!

Он сунул в огонь и вторую руку. Огонек, треща, разгорался. В камере стало светлее. Вскоре он стоял, держа перед собой руки с растопыренными пальцами. Руки пылали, как два факела. Он любовался ими, улыбаясь. Вокруг по стенам прыгали причудливые тени. Ему наконец-то было хорошо — он почти согрелся.

И ненавистная темнота отступила.

В неосвещенном коридоре раздались шаги тюремщика:

— Что за…

Голос оборвался возгласом изумления и ужаса; быстрые, неровные шаги простучали и затихли. Руки горели уже по локоть. Он взялся за решетку и держал ее, пока расплавленный металл не потек по его запястьям, не закапал на пол.

Огонь его не обжигал!

— Я не горю, — сказал он сам себе задумчиво. — Я и есть огонь! Ха-ха!

Вышел из камеры и направился по коридору, высматривая выход.

Жители Мондрагоны, с вечера собравшиеся у ворот тюрьмы, чтобы посмотреть на казнь монстра в человеческом обличье, который много лет наводил ужас на город, тревожно переговаривались, указывая на окна. В тюрьме творилось что-то неладное. Странные звуки — треск, скрежет и зловещий, пульсирующий свет в окнах — все ярче и ярче. И только когда над крышей взвился язык пламени, стало ясно — пожар! Но почему никто не выбегает, не зовет на помощь? Стало ясно, когда распахнулись ворота и наружу вышел один-единственный человек, с ног до головы охваченный пламенем. Кажется, огонь не доставлял ему никаких страданий. Он вышел на улицу и остановился, оглядываясь. Толпа глядела на него, не издавая ни звука.

Горящий человек засмеялся. Изо рта у него вырвалась струя огня и ударила прямо в толпу. Вот тут поднялся крик, и чем громче становились крики боли, тем радостнее смеялся страшный человек, сжигая всех, кто подворачивался под его смертоносное дыхание. Он чувствовал боль и ужас вокруг, и упивался ими. Никогда прежде ему не было так хорошо.

Так он прошел через весь город, с нарастающим восторгом сжигая всех, кто пытался его остановить или просто попадался на пути. Только когда городские предместья остались позади и дорога превратилась в круто ведущую вверх тропу, он осознал, что идет на Монт-Эгад. Тут у него настал миг отрезвления.

«Это что, все я устроил?! — с испугом подумал он, оглядываясь на охваченную огнями пожаров Мондрагону. — Жуть-то какая! Нет, быть того не может! Ой, что со мной теперь сделают!»

«Не со мной, — подсказал ему внутренний голос. — С ним. Тебе-то бояться нечего, ты — пламя! Иди к себе, иди… домой!»

И ноги понесли его дальше — к самому кратеру. Руки сами протянулись навстречу подземному огню. Бездна манила его, и он сделал шаг и полетел вниз — на встречу со счастьем. Глаза любимых смотрели на него из пропасти…