Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Двадцать девять

СУББОТНЕЕ УТРО, И Я УЖЕ РЕШИЛ, что собираюсь делать в этот день. Я взял лист бумаги и написал короткую записку. Я писал медленно и обдуманно. Взял конверт и написал имя, которое выбрал.

Я поехал в цветочный магазин и купил букет жёлтых и белых цветов.

Я поехал на кладбище Маунт-Кармел. Оказалось, что это самое большое католическое кладбище в округе. Мне стало страшно. Я подумал, что никогда не найду могилу. Я поехал в офис и спросил, где похоронен Солитарио Мендес. Милая женщина дала мне карту и показала, где находится могила.

Мне не потребовалось много времени, чтобы её найти. Это был простой камень с датами рождения и смерти. Её смерти. Двадцать четыре года. Там не было ничего, что указывало бы на жизнь или ужасную смерть. Я старался не представлять её последние секунды.

Я стоял и смотрел на имя. Я положил цветы перед могилой. Достал записку, которую написал, и прочитал её вслух. Это было не совсем молитва:

«Моё имя Аристотель Мендес. Мы никогда не встречались. Но мы связаны. Всё связано. И не все эти связи похожи на что-то хорошее, человечное или достойное. На вашей могильной плите написано СОЛИТАРИО МЕНДЕС. Но я хотел дать вам другое имя. Надеюсь, это вас не оскорбит. Мне бы не хотелось думать, что я причиняю вам ещё одну жестокость. Я знаю, что это немного высокомерно — давать вам имя, которое вы никогда не выбирали — но я намерен этот жест как проявление доброты. Я думаю о вас как о Камиле. Я думаю о вас как о красивой, и Камила — прекрасное имя. Я буду носить это имя повсюду. Я не могу исправить то, что мой брат сделал с вами — но это единственный способ, который я могу придумать, чтобы почтить вашу жизнь. Почитая вашу жизнь, возможно, я смогу почтить и свою собственную».

Я положил записку обратно в конверт, который я подписал «Камила». Запечатал его и привязал к цветам ниткой, которую я прихватил с собой.

Я уже решил, что никогда никому не расскажу о своём визите к могиле Камилы — не потому, что мне было стыдно, а потому, что это было что-то между мной и ею.

Я долго сидел в своём пикапе. А потом поехал домой.

Тридцать

ШКОЛА ПОДХОДИЛА К КОНЦУ. Мы с Данте разговаривали по телефону.

— Я не знаю, счастлив я или огорчён. Я рад, что ухожу из старшей школы. Я рад, что уезжаю в колледж. Но мне грустно. Мне очень грустно. Куда бы я ни поехал, тебя там не будет. Что станет с Ари и Данте?

— Я не знаю ответа.

— Нам стоило составить план.

— Мы можем просто порадоваться сейчас? — Как будто мы поменялись местами.

— Да, — тихо сказал он. — Но, может быть, ты не понимаешь, как сильно я тебя люблю.

Это разозлило меня. Как будто я его не любил. — Я думал, ты знаешь, что я тоже тебя люблю. — Я повесил трубку.

Он сразу же перезвонил. И я просто сказал: — Может быть, ты любишь меня больше, чем я тебя. Я не знал, что это соревнование. Я не могу точно знать, что ты чувствуешь. Но ты не знаешь, что чувствую я. Меня злит, что мы играем в эту игру.

Данте молчал на другом конце линии. — Извини, Ари. Я плохо с этим справляюсь.

— Данте, с нами всё будет хорошо. С нами, с тобой и мной, всё будет хорошо.

Тридцать один

Я ЕХАЛ ДОМОЙ СО ШКОЛЫ и увидел, как Сьюзи и Джина идут по улице. Я бы узнал их где угодно. У меня всегда были открыты окна, потому что у меня не было кондиционера. Я остановился. — Девушки, хотите подвезу? Клянусь, я не маньяк-убийца.

— Даже если ты на него похож, мы поверим тебе на слово. — Мне понравились ямочки на щеках Джины, когда она улыбнулась.

Они запрыгнули в пикап. В моей голове крутился один вопрос. — Можете ответить на один вопрос? Почему вы всегда были ко мне так добры всё это время, когда я был к вам не очень добр?

— Ты не помнишь?

— Что не помню?

— Первый класс? Качели?

— О чём вы говорите?

Они просто продолжали смотреть друг на друга.

Джина сказала: — Ты правда не помнишь, да?

Я посмотрел на неё ничего не понимая.

— Это было после школы. Мы были в первом классе. Мы с Сьюзи качались на качелях, и мы соревновались, кто сможет качаться выше. И Эмилио Дуранго, школьный задира — ты его помнишь?

Его я помнил. Он почти не обращал на меня внимания. Не уверен почему. И мне было всё равно. Потому что мне нравилось, когда меня оставляли в покое.

— Ну, он и ещё два мальчика сказали нам слезть с качелей. Мы с Сьюзи перестали качаться. И он сказал: «Эти качели для мальчиков. Девочкам качаться на качелях нельзя». И мы с Сьюзи испугались, и мы собирались слезть с качелей, и вдруг ты стоял там, прямо перед Эмилио. И ты сказал: «А кто сказал, что качели только для мальчиков?» И он сказал: «Я». А ты сказал: «Ты не устанавливаешь правила». И он толкнул тебя, и ты упал на землю. И ты поднялся, и он снова собрался тебя толкнуть. Вот тогда ты ударил его в живот изо всех сил, а он катался по земле как плакса. «Я расскажу учительнице», — сказал он. А ты просто посмотрел на него, как бы говоря: «И что с того?» И они ушли. И ты наблюдал, как они уходят, и стоял там, чтобы убедиться, что они ушли. А потом просто улыбнулся нам и ушёл.

— Забавно. Я этого не помню.

— Ну, а мы помним. С тех пор мы с Сьюзи полюбили тебя. Потому что мы милые девушки, и мы помним хорошие вещи, которые люди для нас сделали.

— Ударить парня в живот — это не совсем хорошее дело.

— Это было хорошо. Это было очень хорошо.

Я припарковал машину перед домом Сьюзи. Сьюзи открыла дверь, и они обе выскочили. Я знал, что у Сьюзи уже есть редактура обо мне, которую она уже написала у себя в голове. — Иногда, Ари Мендоса, когда ты пишешь историю о том, кто ты есть, ты склонен вырезать множество сцен, которые заставляют тебя выглядеть хорошо. У меня есть для тебя предложение. Перестань это делать. Просто перестань. Спасибо, что подвёз.

Тридцать два

МИСТЕР РОБЕРТСОН ОБРАТИЛСЯ К НАМ ПО ВНУТРЕННЕЙ СВЯЗИ, пока мы были в своих классных комнатах. — Доброе утро всем вам. Я хотел бы поздравить всех вас, поскольку мы быстро приближаемся к завершению ещё одного учебного года. И это был прекрасный год. Поздравляю, выпускники! Вы много работали, и мы с нетерпением ждём возможности отпраздновать это на церемонии вручения дипломов. Но сначала, согласно нашей традиции, я хотел бы объявить имя лучшего выпускника этого года и поздравить её. Мы все очень гордимся её стремлением к совершенству. Я рад объявить, что лучшим выпускником этого года является Кассандра Ортега. Присоединяйтесь ко мне, чтобы поздравить её от всей души. И, как напоминание всем вам, мы не хотим повторения прошлого года, когда некоторые чрезмерно восторженные представители старшего класса посчитали, что уничтожение школьного имущества — это подходящий способ отпраздновать. Постарайтесь не следовать этому примеру. Будут последствия.

Теперь я понял, что люди имеют в виду, когда говорят: «Я так рад за тебя». Я всегда думал, что это просто куча вздора или что люди слишком стараются быть вежливыми. Но в тот момент я хотел бежать, найти Кассандру, обнять её, сказать, насколько она блестяща, что она этого заслуживает, что я рад, что мы перестали ненавидеть друг друга, и что тот факт, что она в моей жизни, что-то значит. Она имела для меня значение.

Мы с Сьюзи и Джиной бросились бежать по коридору, чтобы найти Кассандру. Не знаю, что это такое с девушками и их дружбой, но они все знали расписание друг друга. Мы добрались до класса Кассандры, первого урока, и Сьюзи заглянула внутрь — она сидела там. — Нам нужно с тобой поговорить.

Учителя Кассандры улыбнулись. — Не торопитесь. — Иногда учителя были потрясающими.

Когда Кассандра вышла в коридор, мы набросились на неё с объятиями. — Ты сделала это! Ты сделала это! — Кассандра Ортега не плакала. Она определённо не плакала в школе. Ни перед кем. Но она заплакала.