Бремя чисел - Саймон Ингс

Внутри посылки мерцает розовый свет.

Человек — это мужчина, — пригнувшись, подается вперед, и упругое кресло не проседает под его тяжестью. Он тянется к открытой коробке и розовому свету, мерцающему внутри нее, ощущает запах пластита.

Противомоскитная сетка приобретает свою обычную форму и туго обтягивает окно.

Жоржи Каталайо сидит за столом, купаясь в море света.

Свет проникает в его глаза. Формируются последние мысли.

Он знает, что это такое.

Они предлагали ему власть над севером страны. Давайте прочертим линию. ФРЕЛИМО будет контролировать страну выше линии. Португальцы же останутся на юге, там, где сосредоточены все деньги.

История повторяется в очередной раз, подумал он. Трагедия в Корее. Фарс во Вьетнаме. Клоунада в Мозамбике.

Он ответил отказом. Никакого Севера и Юга. Никаких черных и белых. Никакой богатой и никакой бедной половины страны. Всю свою жизнь он боролся за то, чтобы не допустить раскола родины.

Джулиус Нирере в домашних тапочках — знакомый ему по ООН — спрашивает:

— И что теперь, Жоржи?

Они проговорили до самого рассвета. Женева, Стокгольм, Кенсингтон-парк. Деньги, которые они там получали, приятные, улыбчивые лица — якобы сердечные рукопожатия и их пагубные последствия. Сколько старых друзей живет сейчас в комнатах с затемненными окнами, силой оружия добиваясь установления отношений с другими государствами и контрактов с зарубежными фирмами?

Мы будем поддерживать друг друга, Джулиус. Мы можем выстоять только вместе.

Делегат КНР похвалил нас за то, что мы намерены полагаться на самих себя, за нашу веру в собственный народ, его способность самостоятельно осуществить радикальные преобразования в стране.

Между прочим, его мы тоже завернули домой.

Жизнь, отданная великой цели — собрать воедино и уберечь от раскола раздираемую противоречиями страну. Чего так и не понял этот придурок Кавандаме.

Кавандаме, великий лидер мозамбикского сопротивления, смиренно отправился на поклон — как явствует из вчерашнего телефонного звонка — к фашистскому губернатору провинции Кабо Дельгадо: Прошу вас, сэр, дайте мне мой кусок земли!

Как будто если он прогонит белых со двора собственного дома, это что-то изменит. Болван, думает Жоржи Каталайо, закрывая присланную ему книгу, из которой вырывается розовый свет, высветляющий черную кожу его рук.

Как забавно, как удобно, что словарь в двух томах. Подарок того симпатичного парня. Со словарями такое бывает часто. От «А» до «К» — один том, от «Л» до «Я» — другой. Для удобства мы разбиваем вещи на две части, а затем ставим куда-то не на место одну из половинок, ту самую, которая нам нужна. Но это простительный недостаток. Это не тяжелое заболевание. Мы просто сами создаем себе трудности.

Куда подевался колпачок от авторучки?

Черное и белое. Раскол столь же глубокий, как и язык. Раскол, с которым прожита его первая жизнь.

После того как умер мой отец, мать сказала мне: «Ты должен научиться магии белого человека!»

Он думает: было бы лучше, если бы я никогда не произнес этих слов.

Магия белого человека! Тем более что это не так. Он тогда очень нервничал: впервые в Америке, один шанс из тысячи. Фонд Фелпса Стоукса поможет ему получить образование, в котором ему упорно отказывали португальские власти. Дело дошло до того, что его допрашивали в ПИДЕ. «Ты скажешь нам, чему там учили».

Глупость несусветная, думает он, развязывая бечевку на свертке. Интересно, что там внутри?

Его новая американская подружка раздевается.

Его новая американская подружка зовет его из спальни: Я жду тебя!

Жоржи, стоя у письменного стола: Хочу посмотреть, что там внутри.

Его новая американская подружка: Прямо сейчас?

Жоржи: Именно.

Его новая американская подружка спрашивает по пути в спальню: Так ты ложишься?

Это дом принадлежит иностранке, подруге Джулиуса Нирере. Жоржи Каталайо приезжает сюда тайком, прямо под носом у португальцев, один или со своей подружкой. Здесь он читает, пишет тексты выступлений. Купается на мелководье, наблюдает за цаплями. Размышляет. Иногда, превозмогая себя, вспоминает о жене, что в свою очередь влечет воспоминания о дочери; испуганная малышка, она сделала с матерью то, что ее заставили сделать. Жоржи размышляет о пережитом ужасе. О том, что надеяться на утешение бесполезно. О том, что никакая новая американская подружка не способна исцелить его. Да что там, все новые американские подружки, вместе взятые. Не сможет исцелить даже прикосновение руки его дочери, хотя и он, и она пытаются простить друг друга — увы, безрезультатно.

Прибывает посылка с книгами.

Когда мы вошли в дом, сын Елены уже крепко спал. Она осторожно положила его в плетеную колыбельку и отправилась на кухню готовить чай. Вернувшись, она поставила передо мной поднос с чашками.

— Я рада, что вы ответили на мое письмо. То есть… я хотела сказать, что рада вашему приезду. Рада, что вы помогаете нам, что приехали сюда как сочувствующий нашему делу.

— Главным образом меня привело сюда желание разыскать вас. Вы хорошо спрятались, — ответил я.

Она села за стол.

— И теперь вы нашли меня?

— Думаю, я не единственный, кого потрясло случившееся, — произнес я. Если она держится вежливо, то чем я хуже?

— Нет, я не думаю, что вы единственный. — Похоже, она ничего не боялась. — Вы знаете, что меня официально оправдали?

— Вам от этого легче?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет.

Что ж, пусть живет со своей трагической ошибкой. Разве важно то, что она хотела сделать? Да, верно, в итоге ФРЕЛИМО оказалось под советским влиянием, но кто поручится, что параноики, правящие ЮАР, отказались бы от попыток давления на своего независимого соседа? Не слишком многого добились Советы в этой части Черного континента. Они даже не смогли включить Мозамбик в свою социалистическую сферу развития. То, что они ввозили сюда под видом экономической помощи, было даже худшего качества, чем наши собственные товары. Поэтому какое, к черту, это имело значение?

— Я рада, — повторила Елена, — что у меня появилась возможность рассказать вам о том, что случилось на самом деле.

Она воображает, что делает мне подарок своим признанием. Пожалуй, она еще скажет, что хочет отблагодарить меня за то, что я ее выслушал. Слава богу, этого не произошло.

— И все-таки я вам не верю, — сказал я.

Елена пожала плечами.

— Хотите знать почему?

И я поведал ей о том, что Жоржи Каталайо рассказывал мне о ее матери.

— Он бродяжничает по всей Европе, оставив вас и Мемори гнить в этой глуши. Он никогда не вспоминает о семье. Меняет любовниц. Без конца произносит зажигательные речи. И вдруг, совершенно неожиданно — можно сказать, на другом краю света — вам, Елена, в руки вкладывают пистолет. Ваша мать лежит на полу, истекает кровью и кричит от боли.

— Откуда вам это известно?

— Я уверен, вы винили его в не меньшей степени, чем он винил вас.

— Вы посторонний человек, вы не член нашей семьи. Вы не имеете права…

— Как-то раз он произнес одну речь. О том, что мужчины и женщины в его родной стране ненавидят друг друга. Видите, он все прекрасно понимал. Это мой подарок вам. Я пришел сюда, чтобы сказать это. Он знал, что случится, и когда все произошло, знал, что это сделали вы.

— Сэм Каланге утверждает, что вы задумали убить его.

Я подумал, что наш обмен любезностями окончен, однако ошибся. Когда я собрался уходить, Елена «угостила» меня этим подарком.

— Что вы сказали?..

Елена пожала плечами.

— Он говорит, что вы якобы заплатили Редсону, чтобы тот инсценировал наезд на него. Хочет, чтобы люди подумали, будто его не случайно задавило землеройной машиной.

Я не знал, что сказать в ответ на это.

— На вашем месте я бы не стала особенно беспокоиться по этому поводу. Все равно вы ничего не можете сделать.

С этими словами Елена закрыла за мной дверь.

Настала моя очередь ходить по городу после заката с опаской.

Как же отреагировала на это Нафири?

— Не обращайте внимания. Вы тут ни при чем.

Мне показалось, будто президент Чиссано хмуро кивнул в знак согласия с полудюжины одинаковых настенных портретов. Сквозь тонкую бумагу упрямо, словно кошмарный сон, проступала надпись: ОГОНЬ РЕНАМО.

Кабинет партийного руководителя Голиаты недавно обзавелся предметами роскоши — теперь здесь стояли, исполняя роль стульев, старые мешки из-под бобов, набитые травой. Мы с Нафири «уговорили» полбутылки «пауэрса», малавийской тростниковой водки, за которую было заплачено квача из пресловутой жестянки. Еще одна особенность экономики Голиаты.

— Я действительно попал в беду? — поинтересовался я, чувствуя, как мне становится не по себе при мысли о словах Елены. От «сочувствующих», да и от многих других я был наслышан о том, как из-за чьих-то вздорных измышлений людям приходится бежать в саванну, где они пропадают навсегда.