Бремя чисел - Саймон Ингс

Мы в кабинете Нафири Каланге. Сама Нафири стоит напротив меня у стола, собранного из обломков мебели. Сидеть не на чем. Лампы под потолком не было, ее вырвали вместе с проводкой, полоска осыпавшейся штукатурки тянется от середины комнаты до двери. Пол завален цементным крошевом.

— Она оказалась слишком маленькой для него, и он расширил ее своим мачете.

В окнах не было не только стекол, но и дешевой противомоскитной сетки. Но куда больше удручало то, что отсутствовали даже рамы, их тоже выбили и унесли. Однако правильная прямоугольная форма отличала окна от артиллерийских амбразур, которыми были изуродованы стены других городских домов.

— Добро пожаловать в Голиату.

В комнате имелось два окна. Нафири стояла спиной к одному из них, второе — справа от нее. Через первое окно мне было видно, что в городе почти не осталось домов, в которых сохранились бы все этажи. Главным образом это развалины, уже поросшие сорняками и ползучими растениями. Те из них, которые по счастливому стечению обстоятельств уцелели, либо вообще не имели крыш, либо были покрыты ветвями деревьев — зрелище, мягко говоря, убогое.

— Что случилось с крышами? — поинтересовался я.

— Их украли, — ответила Нафири. Затем рассказала мне, что люди из РЕНАМО, захватившие в плен жителей деревни, заставили их по всей Голиате снять с крыш листы цинка и нести через саванну до границы с Малави, где металл можно обменять на запчасти к мотоциклам, батарейки для радиоприемников, масло, сахар и соль.

Через второе окно в комнату проникал яркий дневной свет, смягченный тенистыми ветвями и напоенный ароматами деревьев жакаранды, росших рядом с португальской церковью. Это были последние деревья, уцелевшие в Голиате. Церковь бандиты из РЕНАМО не тронули, она осталась стоять совершенно неповрежденной. Если смотреть из окон этой комнаты, то можно увидеть недавнюю историю города: до вторжения — и после.

— Взгляните! — Нафири жестом предложила мне посмотреть в окно, выходящее на развалины.

С этого расстояния невозможно определить, какое здание разрушено полностью, а какое приспособлено для жилья. Нафири показала мне улицу, которая, судя по всему, некогда была прелестной частью города. Магазины — а там когда-то имелись магазины! — сохранили обломки колоннады, укрывавшей их фасады от безжалостного солнца.

— Новая школа.

Я подумал, стоит ли поблагодарить ее.

— Если найдете там спрятанные ящики с джином, сообщите мне, — попросила она. — Там когда-то находился клуб владельцев чайных плантаций.

Нафири предоставила мне не целый дом, а одну лишь веранду. Точнее, половину той веранды, что сохранилась после оккупации города отрядами РЕНАМО. Я внимательно изучил разрушенную часть. Она не подверглась артиллерийскому обстрелу, как показалось сначала. Ее изуродовали вручную, причем это было сделано настолько тщательно, что я решил: такое редкостное терпение мог проявить только закоренелый психопат.

— И как оно вам?

Я приспособился быстро. Выбор самого места имел смысл. Здесь имелась тень. От улицы нас отделяло лишь минимальное расстояние. Было хорошо видно, кто к нам приближается. Со всех сторон трава вымахала до высоты стен.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Все, что можно было забрать, люди из РЕНАМО унесли с собой: кровельные листы, медную проводку, фурнитуру, транспортные средства. С улиц исчезли даже уличные указатели. Что не удалось вывезти, было разбито вдребезги. Дожидавшиеся ремонта машины подожжены. Водопроводные и канализационные трубы выкопаны из земли и разбиты молотками. Декоративная тротуарная плитка лежала грудой перед развалинами старой парикмахерской — каждая плитка была аккуратно разбита на мелкие осколки.

Но наибольший урон нанесли городу следующим образом: все генераторы и насосы, снабжавшие местных жителей водой, оказались разбиты вдребезги или сожжены. Их раскуроченные части валялись тут и там, и по блестящим царапинам было видно, где металл бился с металлом.

— Все это мы обязательно расчистим! — объявила Нафири, проведя меня по улицам Голиаты.

А что после расчистки? Все в городе называли недавние события оккупацией, однако истина состояла в том, что боевики РЕНАМО не просто оккупировали Голиату, а практически сровняли ее с землей. Труб, которые следовало проложить взамен тех, что разбили ренамовцы, не было. Не имелось и метра электрического провода для электрификации зданий. Даже деревья, некогда украшавшие центральные улицы и создававшие обильную тень, были срублены под корень и сожжены.

— Все это будет расчищено! — настаивала Нафири с нотками отчаяния в голосе. — Мы расчистим улицы землеройной машиной. Мы уберем весь мусор! Да мы уже расчистили много улиц. Это хорошая машина.

— Она все еще здесь?

Насколько я понимал, итальянцы уехали отсюда, как только закончили ремонт взлетно-посадочной полосы.

Нафири задумчиво пожевала нижнюю губу.

— Машина сломалась, — призналась она. — Это наша самая главная беда. — Перехватив мой взгляд, Нафири улыбнулась: — Нашим друзьям пришлось оставить ее здесь.

Примерно пару раз в месяц, рискуя собственной жизнью, какой-нибудь водитель грузовика выезжал на Национальное шоссе номер один, чтобы привезти в Голиату горючее.

Нам требовалось его не так уж много. Городской кузнец все еще занимался ремонтом генератора, собирая необходимые детали среди мусорных куч и останков сожженных машин. Кое-какие запчасти выменивались на малавийской границе. Поэтому большая часть горючего оказывалась в конечном итоге в чреве итальянской землеройной машины.

И как только она могла сломаться? Даже если бы вдруг она и впрямь отказалась сдвинуться с места, кто здесь мог ее починить? И главное, откуда взялись бы запчасти? Из отдельных намеков, которые время от времени бросала Нафири («Все получилось так неудачно. Как назло, именно в тот день, когда им уезжать»), я раскусил ее хитрость. Я понял, как ей удалось заполучить эту ценную вещь в свое пользование. Каланге жутко гордилась своей находчивостью. Именно когда я понял, что имею дело с воровкой и обманщицей, я начал симпатизировать ей.

Первые подозрения зародились у меня во время пиршеств, которые Нафири устраивала примерно пару раз в неделю возле костра, разведенного внутри тростниковой изгороди в «тростниковом квартале» Голиаты. Каждый из участников должен был принести какую-нибудь еду: цыпленка, корзинку помидоров или мангольда. Как-то раз одна женщина в красной шали принесла нанизанное на заостренные палочки жареное мясо — как оказалось, это был шашлык из тушек полевых мышей. Но меня беспокоила не еда, а деньги. Нафири внимательно следила за тем, чтобы каждый гость, независимо от своего финансового положения, опускал какую-нибудь сумму в старую алюминиевую банку из-под краски.

Моим соседом по пиршеству оказался относительно немолодой мужчина — на мой взгляд ему было лет сорок пять, — которому солдаты из отрядов РЕНАМО отрезали губы. На ломаном языке чичева я спросил его, для чего собираются деньги.

— Для ФРЕЛИМО, — ответил тот, глотая слюну через зубы. — Это партийные взносы.

Зачем же Каланге потрясала жестянкой перед носом у людей, у которых ничего не было?

Сидевший рядом со мной мужчина передал мне кастрюлю, я заглянул в нее. Там лежали деньги, но не мозамбикские, а малавийские.

— А почему квача? — спросил я, указывая на банкноту. — Зачем нужны иностранные деньги?

Мой сосед пожал плечами.

— В Малави можно купить вещи, — ответил он и запрокинул голову, чтобы пища не вывалилась из его изуродованного рта. — В Малави есть магазины.

Нафири сидела, сложив на груди руки. Она была готова испепелить меня взглядом. И тут до меня дошло, что я так и не сделал взноса в партийную кассу. У меня в бумажнике было несколько банкнот в твердой валюте. Я бросил в кастрюлю десятидолларовую бумажку, причем сделал это медленно, чтобы мой поступок заметили остальные сотрапезники.

Для них десять долларов — невообразимая, фантастическая сумма. Но никто даже не отреагировал. Этим людям было все равно. Похоже, даже мои соседи ничего не заметили.

И до меня дошло: нынешние жизненные обстоятельства сделали их равнодушными к деньгам. Деньги здесь практически уже ничего не значили. Угощения, которые люди принесли для пиршества, были для них гораздо важнее валюты, которую не на что тратить.

Нафири неожиданно вскочила на ноги.

— Где Сэмюэль? — крикнула она.

Сидевшие вокруг костра люди разом замолчали.

— Где он?

Все, кроме меня, обменялись неловкими взглядами.

— Это наше пиршество. — Нафири широко раскинула руки, демонстрируя свое великодушие. — Почему мой брат не кушает вместе с нами?

Собравшиеся опустили головы в тарелки. (Правда, вместо тарелок у всех нас были широкие плотные листья, вполне пригодные на роль посуды.) Я только сейчас задумался над этой странной особенностью нашего «банкета».