Голубица в орлином гнезде - Шарлотта Юнг

– К сожалению, у меня одно только кольцо.

То было бриллиантовое кольцо, присланное ему Марией Бургундской в знак ее верности и с призывом на помощь после смерти ее отца.

Сам сэр Казимир не сохранил залога своего несчастного брака. В этом безвыходном положении император, схватив свой кинжал, стал вынимать им некоторые кольца из массивной цепи его охотничьего рога.

– Вот, – сказал он, – маленькой невесте это будет наверное впору; а что касается вас, барон, то вот и побольше для вас. Золотых дел мастер отделает и увеличит их, смотря по надобности. А теперь, отец игумен, начнем во имя св. Губерта.

Тотчас же началась божественная служба. Благодаря религиозному воспитанию, латинских молитв и присутствия священника было достаточно для сосредоточения мыслей Теклы.

Странное было венчание, совершаемое в этой высокой комнате, между этим бледным молодым человеком с серьезным выражением лица, и этой маленькой девочкой, поставленной на табурет рядом с ним.

По окончании обряда были составлены два акта о бракосочетании Эбергарда, барона Адлерштейнского с Теклой, баронессой Адлерштейн-Вильдшлосс-Фельзенбахской, и подписаны аббатом, императором, графом Данкварт, отцом и матерью молодых супругов. Один экземпляр вручили аббату, а другой должен быль храниться в архивах дома Адлерштейнского.

Потом, как бы в довершение обряда, император нагнулся к маленькой новобрачной, чтобы поцеловать ее; но Текла, как избалованный ребенок, ускользнула от царской ласки и подняла руку, будто приготовлялась нанести удар.

Максимилиан засмеялся и сказал с иронической важностью:

– Приберегите эту милость для вашего супруга, сударыня! Прощайте, любезный барон! Желаю, чтобы эта маленькая ручка была всегда так же нежна и мила, как теперь, и не вооружалась бы когтями медвежьей лапы.

После этого, в первый раз услышали об императоре, и снова заговорили о нем, когда он прислал итальянских книг для барона Эбергарда и огромный пакет для маленькой баронессы; в пакете этом была великолепная медвежья шкура с головой и лапами, с рубинами, вместо глаз, и с позолоченными когтями.

ГЛАВА XXVII

Старое железо и новая сталь

Блестящее солнце раннего лета скрывалось за пригорком, и золотистый ручеек Браунвассера весело подпрыгивал по своему каменистому руслу, извивался между скалами и под громадной аркой моста, переброшенного через него и красовавшегося во всем своем архитектурном величии.

Немного подальше прогалина, расположенная у подошвы горы, открывала вид на некоторые избушки и представляла взорам толпу работников, занятых постройкой мельницы, вероятно для того, чтобы воспользоваться водопадом, стремящимся с соседней горы. На левом берегу виднелись стены маленькой церкви; шум колотушки и долота повторился горным эхом.

Посреди моста стоял пилигрим, легко узнаваемый по его шляпе, сумке и длинной палке, на которую он тяжело опирался, как человек, удрученный заботами и усталостью; он с удивлением озирался то на древний замок, построенный на откосе горы, с возвышающимся над ним флагом, цвета и девиз которого скрывались в его длинных складках, то на золотистые скалы, поднимающиеся уступами до самой вершины Орлиного Гнезда и озаряемые в эту минуту волнами багрового света.

Глаза пилигрима блеснули при виде этой картины; но когда он перенес взгляд на мост, на церковь, на проложенные дороги, то чело его омрачилось и поступь стала тяжелей и неуверенней.

На противоположной стороне, близ ограды строящейся церкви, стоял коренастый старик и держал за повод двух лошадей: старую кобылу, белую, как снег, и маленького вороного пони с дамским седлом. На берегу ручейка играла маленькая девочка лет семи, в кружевной шапочке, капюшон из голубого шелка, свалившийся на плечи, открывал ее миловидное личико, обрамленное белокурыми волосами. Она углубилась в постройку собственного изобретения, сделанную из речных булыжников и извести, утащенных ею у работников, к немалой порче ее маленьких розовых пальчиков.

Пилигрим глядел, незамеченный ею, и, казалось, хотел заговорить, но вдруг отвернулся с каким-то странным отвращением, дотащился до церковной паперти, уселся на каменную ступень и стал рассматривать внутренность храма.

Ничто не было окончено, одна лишь часовня, расположенная прямо против паперти и, более доконченная, чем все остальное, содержала в себе два памятника: один только начатый, – был облик воина, держащего щит, на котором извивался змей, наскоро набросанный мелом; другой, почти готовый и доканчиваемый ваятелем, изображал молодого человека, почти юношу: руки его были скрещены на груди, а самый шлем и щит украшены орлом, под сводом, поддерживающим алтарь, виднелись гербы с изображением орлов и голубей.

Но, удивительнее всего было то, что молодой рыцарь, над обликом которого трудился ваятель-художник, сам сидел перед ваятелем: это было тоже лицо, под тем же шлемом, с той только разницей, что кипучая молодая жизнь заменяла холодный мрамор.

Молодой человек был одет в серое суконное платье с черным шарфом, перекинутым через плечо и придерживаемый поясом. Волосы его были скрыты под шлемом, но приподнятое забрало давало возможность любоваться его прекрасными черными глазами, смотрящими задумчиво и печально.

– Послушайте, Лука, – сказал он, обращаясь к художнику, – я боюсь, что вы не отчеканите довольно тщательно. Помните, что очертание лица должно быть круглее, мягче моего, а главное – избегайте печального выражения. Сохраните выражение святой радости и надежды, как будто он видит зарю нового дня сквозь опущенные ресницы, и снова готов запеть свои хвалебные гимны.

– Правду говоря, господин барон, – сходство уже так велико, что ваше присутствие скорее мешает мне, чем способствует успеху работы.

– Да я и сижу в последний раз. Через неделю я уезжаю в Геную. Если не получу до тех пор писем от императора, то сам отправлюсь к нему, чтобы убедить его, что моя рана совсем зажила, и что нет более препятствия к моему путешествию.

Пилигрим провел рукой по лбу, как бы желая разогнать печальные сновидения; но, видя в то время подбегающую к нему девочку, раскрасневшуюся и перепачканную в глине, сказал:

– Скажите мне, маленькая барышня, это ли Спорный Брод?

– Нет, теперь это – мост Дружбы, – ответил ребенок.

Пилигрим вздрогнул, как пораженный печальным воспоминанием.

– А как называется этот замок? – спросил он.

– Замок Адлерштейн, – гордо ответила маленькая девочка.

– А вы, вероятно, маленькая баронесса Адлерштейн-Вильдшлосская?

– Да, – ответила она, и, ободрившись, прибавила:

– А вы, святой пилигрим, приходите в замок поужинать и отдохнуть.