Голубица в орлином гнезде - Шарлотта Юнг

Сзади него шел плотный мужчина, с смуглым лицом; на нем был белый плащ с черным, украшенный белыми лилиями, крест Тевтонского ордена. Эббо содрогнулся, взглянув на представителя врагов его дома, на сына убийцы его брата и деда. Данкварт, со своей стороны, казался не менее взволнованным при виде молодого человека, убившего его отца на поединке. Потомки двух враждующих семейств поглядели друг на друга несколько минут с невольным чувством взаимного отвращения, словно были готовы возобновить борьбу.

Граф Шлангенвальд был человек лет тридцати. Черты его лица, немного грубые и чисто германского типа, придавали ему добродушный вид. Его большие, светлые глаза остановились с наивным удивлением на Эббо, как будто он спрашивал себя с недоумением, как этот бледный и нежный юноша мог победить и повалить на землю такого богатыря, как Вольфганг.

Шлейермахер и главные лица свиты императора и графа вошли также в комнату. Гатто, Гейнц и Коппель стояли в глубине комнаты, по-видимому недовольные всем, что творилось вокруг.

Император начал:

– Мы свели вас, граф Шлангенвальд, и вас, барон Адлерштейн, потому что вы подали мне надежду, что расположены положить конец долголетней вражде ваших предков и жить отныне, как подобает истинным христианам, – в добром согласии.

– Каково действительно мое желание, – сказал Данкварт.

– И мое тоже. – проговорил Эббо.

– Вот и прекрасно, – продолжал Максимилиан. – Мы не можем лучше начать наше царствование, как положив конец долголетней распре, стоившей империи столько крови. Данкварт Шлангенвальд, искренно ли ты прощаешь потомку Адлерштейна смерть своего отца в честном бою, и обязуешься ли ты забыть обиды его предков?

– Да, государь, я прощаю его от души, как повелевает мне обет.

– А ты, Эбергард Адлерштейн, обещаешь ли не мстит за смерть своего брата и за все другие обиды, сделанные твоему дому Шлангенвальдами?

– Отрекаюсь навсегда от мести, государь мой.

– Затем, условьтесь между собой и обещайте, что вместо того, чтобы требовать обратно ваши права на Спорный Брод и на добычу, приносимую течением, вы присоединитесь к жителям Ульма для постройки моста, на котором начнут взимать пошлину с проезжающих экипажей и проходящих животных, как скоро шведская лига определит в точности часть, причитающуюся каждому из вас.

– Мы согласны на это, – ответили оба рыцаря.

– И я тоже, именем обеих корпораций Ульма, – прибавил Мориц Шлейермахер.

– Кроме того, – продолжал Максимилиан, – во избежание всяких споров и для освящения земли, на которой было пролито столько крови, соединитесь ли вы, чтобы построить церковь, где могли бы быть схоронены члены обоих семейств, павшие в последних схватках, и где читались бы постоянно молитвы за упокой их душ и за души других потомков обоих домов?

– Я соглашаюсь на это очень охотно, – сказал рыцарь Тевтонского ордена.

Но Эббо стало так прискорбно думать, что молодой и миролюбивый Фридель подводится этим под одну категорию с его изменником-убийцей, что был готов роптать на святотатство, когда строгий взгляд Максимилиана напомнил ему, что уступки должны быть обоюдны.

Он овладел собой настолько, что проговорил:

– Я тоже согласен!

– И, в знак примирения, я рву здесь все письма Адлерштейна, содержащие в себе вызовы на поединки, – сказал Шлангенвальд, предъявляя все старые пергаменты с подписями двух последних Эбергардов Адлерштейнских, с приложенной к каждому из них большой печатью с изображением орла.

Подобная же связка, взятая из архива Адлерштейна, была положена поблизости от Эбергарда. Он взял ее, и оба рыцаря, вооружившись кинжалами, разрезали все эти старые документы, к немалому огорчению будущих собирателей древностей, и затем бросили их в огонь.

– В заключение, преподобный отец игумен, – сказал Максимилиан, – скрепите это счастливое христианское примирение святой жертвой мира!

Подобные примирения были тогда делом очень обыкновенным, но, к сожалению, они бывали часто лишь пустой шуткой.

На этот раз, однако, оба участника были люди, понимающие всю святость обета, данного перед Богом.

Смущенный и взволнованный вид Эббо составлял резкий контраст с положительным видом рыцаря Тевтонского ордена, соблюдавшего внешний обряд с твердой решимостью свято исполнить данное им обещание.

Максимилиан сам прислуживал священнику во время обедни, что он вообще любил делать. Когда оба рыцаря причастились, они присягнули на братскую дружбу и дали друг другу поцелуй мира.

Согласно обычаю, по окончании обряда, примирившиеся враги должны были вместе разговляться. Для этой цели была приготовлена закуска, состоящая из хлеба и вина. Император старался придать разговору задушевный тон, как вдруг пришли сказать, что с полдюжины всадников пробираются к замку ближним путем и, вслед за тем, явился предвестник с известием о скором прибытии барона Адлерштейн-Вильдшлосского и баронессы Теклы.

Сэр Казимир и его конвой пробыли почти всю ночь в дороге, и остановились для краткого отдыха в гостинице в окрестностях Ульма. На следующее утро, Казимир отправился один в монастырь, где, ответив коротко и решительно на все доводы игуменьи, потребовал, чтобы ему отдали дочь.

Христина сошла вниз, чтобы принять ее. Удовольствовались тем, что сняли с маленькой Теклы ее дорожный салоп и пригладили ее прекрасные, белокурые волосы, на которые новая мать возложила миртовый венок, сплетенный ее собственными руками, не отвечая на вопросы удивленного ребенка иначе, как ласками и внушением быть послушной и покорной.

Бедную маленькую Теклу снесли наверх, в комнату Эббо. Но она была так напугана и смущена, что не узнала того, кто был некогда предметом ее детского восхищения.

– Где же красивый молодой рыцарь? – спросила она. – Разве какая-нибудь дама хочет постричься в монахини?

– Вы сами похожи на маленькую монахиню, – сказал ей Эббо, потому что одежда ребенка имела вполне монастырский покрой.

Но видя, что девочка спрятала свое лицо на груди Христины, он прибавил более ласковым голосом:

– Вы говорили когда-то, что хотели быть моей женой?

Текла узнала его наконец, но скорей по звуку его голоса, чем по его бледному лицу. Но прежде, чем успела ответить, вошел нетерпеливый Максимилиан в сопровождении настоятеля; тот открыл свою книгу и спросил обручальные кольца. Эббо взглянул на Казимира, и тот признался, что совсем забыл о них.

– Мы не богаты драгоценными камнями, – сказал Эббо таким добродушным тоном, что его маленькая невеста вполне оправилась и успокоилась.

Христина взглянула на кольцо, подаренное ею ее Эбергардом, но расстаться с ним значило как бы отречься от надежды, питаемой ею с некоторого времени. Со своей стороны, Максимилиан, поглядев на свои руки, сказал: