Выстрел в Опере - Лада Лузина

— Но ведь сейчас решаешь!

— А почему, собственно, я? Ты, Катя, как?.. — перевела стрелки Даша.

— Да мне все равно. — Дображанская расстегнула пуговицу на воротнике-стойке, распахнула края.

Все это время она рассматривала мраморную усыпальницу их семьи.

Два имени, вырезанных почти в самом низу.

И размышляла совсем не о том, что было бы с их независимостью, кабы не было Великой Октябрьской, а о том, что было бы с ней, кабы ее папа и мама — были.

Была бы она, Екатерина Дображанская, — иной?

Лучшей ли, худшей?

И как связана смерть не миллионов, а этих двух, самых важных для нее, с черным заговором:

Если же вы не поможете, свой яд не вынете, буду жаловаться ангелу-архангелу небесному… Он вас побьет, он вас пожжет… повыведет все племя и род.

— Я думаю, кто написал этот текст? — сказала она. — Неужели она сама? Сама принесла в жертву себя, свою дочь, внучку, правнучку, ради того, чтобы я… — Катя помолчала. — Ладно. Страна развитого капитализма, втрое круче Америки, в общем, неплохо. Правда, если мы останемся в составе России, Киев не будет столицей, мы — станем провинцией. А это другое экономическое положение. Но раз моя прапрабабушка таки была ведьмой, будучи Киевицей, я…

— Ты не будешь Киевицей.

Маша опустила глаза.

— Почему?

— У Кылыны просчитано. — Ковалева рассматривала кладбищенскую траву под ногами. — Если мы отменим революцию…

— Я не буду Киевицей?

— Да.

— А кем же я буду?

«Еще раз прочитать „Рать“?

И сказать».

— Что такое? — ехидно пропела Чуб. — Наша Катя будет бомжем? Плакали ее магазины?

— Нет, не бомжем, — выдавила ораторша.

«Прочитав „Рать“, я смогу… Я ничего не могу без „Рати“?»

— Кем? — потребовала продолжения Катя.

— Проституткой? Домохозяйкой? Укротительницей тигров? — разошлась Даша Чуб.

— Если Великой Октябрьской революции не будет…

«Прочитать или не прочитать?»

— Что тогда?

Маша осмотрелась вокруг.

Прочитав «Рать», она слышала дома. Но здесь не было домов.

Здесь было кладбище — бесконечное, мертвое и бесчувственное, бывшее частью огромного, видящего, слышащего, ощущающего.

«Оно заговорит со мной… Все, кто лежит тут. Я услышу их».

«Нет. Лучше сама… Я ж видела „Вертум“!»

— Если Великой Октябрьской не будет, нас Троих не будет тоже, — сказала она.

— Нас убьют? — сощурилась Катя.

— Наоборот.

— То есть как?

— Мы не родимся.

— Как не родимся?

— Вообще.

Выждав, Маша Ковалева подняла глаза.

Ее аудитория смотрела на нее в немом и несказанном изумлении.

— И ты всерьез? — спокойно осведомилась Катерина. — Всерьез предлагаешь нам пожертвовать жизнью ради революции?

— Ради ее отмены, — жалобно забубнила студентка. — Ради Киева! Наши церкви разрушили. Михайловский Златоверхий, Михайловский военный. Десятинную, Успенскую в Лавре. Рождества Христова, где отпевали Шевченко. Николы Доброго, где венчался Булгаков. Николы Марликийского, где венчались Ахматова и Гумилев. Полсотни церквей уничтожили в тридцатые годы, как вифлеемских младенцев, за ночь. И тогда, и потом преследовали одну цель — убить Бога! И они убили его! Киев перестал быть Столицей Веры. Ради Бога!

— Какой смысл спасать церкви, которые все равно уже построили заново?[17]

— Но это уже другие церкви! Ради пятидесяти миллионов убитых, умерших, замученных!

— Какой смысл спасать жизни людей, которые все равно уже умерли? — Катя не злилась — она изучала Машу, силясь понять, как та могла на полном серьезе предложить им покончить с собой?

— Не все, — быстро опротестовала студентка. — Те, кто был убит во вторую мировую войну, жили бы до сих пор. Особенно дети.

— Даже детям второй мировой было бы уже за шестьдесят, и им все равно было бы пора умирать, — резанула Катя.

— Но это не так! — Маша подняла просящие глаза. — Ведь и у них были бы дети. Множество людей, которые никогда не родятся. Подумай, — студентка протянула к ней руки, схватила Катину ипостась. — Пятьдесят миллионов!

— Это абстракция.

— Это население Украины! Вот представь себе теоретически, что тебя поставили перед выбором: твоя жизнь или жизнь всей нашей страны? Что бы ты выбрала?

— Чисто теоретически, не знаю. — Катерина Дображанская поднялась со скамьи. — А практически я не собираюсь жертвовать собой ради спасения умерших и умирающих. Даже если среди этих умерших мой род. Они все равно уже умерли. А я не хочу умирать.

— Но мы не умрем! — сказала Маша, явно приберегая сей «козырь в рукаве» на конец заведомо проигрышной игры.

— Ты ж сама сказала…

— Я сказала, что мы не родимся! Нас не будет здесь. Но мы можем остаться жить в 1911 году! — Ковалева порозовела мгновенно. — Чтобы отменить революцию, нам нужно пойти в 1911 год. И мы останемся там, как Кылына, которая умерла здесь, но осталась живой там. Только она жива там три-четыре часа, столько, сколько пробыла в том дореволюционном дне… А мы останемся навсегда!

— Так я и знала. — Даша хлопнулась на пустую скамейку и звонко хлопнула себя по коленям. — Машка и раньше такое говорила, — наябедничала она. — Как здорово жить в Прошлом! А то, что там ни инета, ни мобильных, ни кино, ни унитаза нормального…

— В 1911 унитазы были не хуже, чем наши! — оскорбилась за Серебряный век Ковалева. — В 1908 году первый украинский кинооператор Козловский уже переехал в Москву и снял первый в России художественный фильм «Стенька Разин»!

— И что мы там будем делать? В промежутке между посещением унитазов и просмотром «Стеньки Разина». — Катя воспринимала продолжение обсуждения этой темы исключительно как черную шутку.

— Ты будешь заниматься бизнесом.

— Маша, у меня и здесь прекрасный бизнес, — утомленно сказала она.

— Но подумай, — с надеждой заулыбалась историчка, — чем отличается здесь от «там»? Здесь ты понятия не имеешь, подымется завтра курс евро или упадет. Кто будет следующим президентом страны? Какие завтра придумают законы, налоги. А там все известно заранее! У нас есть точные расчеты на пятьдесят лет вперед. Подумай, Катя, как это удобно!

— Подожди, подожди, — заинтриговалась Дображанская. — Ты хочешь сказать, мы, в отличие от всех остальных, будем заранее знать, во что вкладывать деньги? В железную дорогу или…

— В кирпичный завод! — радостно закончила Маша. — В период строительной горячки цены на кирпич подскочили в Киеве вдвое! А начало XX века — начало технического прогресса. Все только начинается! И если купить в 1870 завод, в 1860 землю, в 1896 кинотеатр… У нас в Башне лежит больше полумиллиона старых денег! — выхватила она аргумент, которым соблазнял ее Мир Красавицкий. — И что мы теряем, кроме Интернета? — обернулась ораторша к Чуб. — Даже родители переживать не будут, потому что им не о ком будет переживать! Мой папа родится, а мама — нет, и папа женится на другой, и у него рожусь уже не я. А у тебя, Даш, в роду вообще никто не родится, кроме дедушки Чуба: он станет академиком и умрет холостяком. А твои родители будут оба, — вернулась она взглядом к Кате, — но тебя у них не будет. Они захотят завести ребенка чуть позже.