Генерал Алексеев - Василий Цветков

— Войдите, — ответил Алексеев.

— Ваше Высокопревосходительство, кабинет готов, просвежился, — доложил полевой жандарм.

— Ну, заболтался я с вами, надо работать, — сказал Алексеев и пошел к себе.

Я вспомнил всех чертей по адресу не вовремя явившегося жандарма: мне так хотелось довести разговор до более реального конца.

— Вы думаете, — спросил меня Пустовойтенко, — что начальник штаба будет сейчас работать? Нет, после таких бесед у него всегда только одно желание: помолиться…»

При всей вероятной неточности и условности (в угоду советской цензуре) приведенной Лемке беседы, отразившиеся в ней настроения Михаила Васильевича можно признать довольно характерными для начала весны 1916 г. Положение на фронте еще не было стабильным, и в преодолении проблем фронта трудно было увидеть надежные, благоприятные перспективы. Вооружения и боеприпасов было еще недостаточно, перебои со снабжением давали о себе знать. Алексееву, как военачальнику, обладающему максимальной полнотой информации о ситуаций на фронте и в тылу, трудно было стать убежденным оптимистом. И в то же самое время он говорит о своей вере в народные силы, в «богатейшее нутро» русского народа, без чего невозможно строить какие бы то ни было стратегические планы. Алексеев верил в народные силы, но при этом видел их крайнюю неорганизованность, их стихийность, слабость внутренней культуры и просвещения, отнюдь не идеализировал их. И от того, как в дальнейшем будут развиваться военные действия, зависело, но мнению генерала, поведение многомиллионной солдатской «массы».

Единственное, что по-прежнему поддерживает, укрепляет генерала в его нелегком труде, — глубокая, искренняя вера в Бога, вера в спасительный Промысел Божий, вера в силу Божественного предопределения над Россией. Эта глубокая вера направляет его «воинское служение». И это, вероятно, очень трудно понять Лемке, ищущему во время разговора оправданий каких-то своих предположений в отношении «заговора, зреющего» в Ставке.

С таким психологическим состоянием, с такими настроениями вступил Наштаверх в третий год войны. Скрашивали личную жизнь Михаила Васильевича сообщения об успехах военной службы его сына, а также женитьба Николая в конце января 1916 г. на Н. Немирович-Данченко. В годы Гражданской войны она служила сестрой милосердия во 2-м конном полку Добровольческой армии. Примечательно, что свидетелем на этой свадьбе намеревался быть сам Государь Император, разрешивший Алексееву кратковременный отпуск в Смоленск, на венчание сына…

Планы предстоящих операций составлялись Алексеевым со всей свойственной ему последовательностью и тщательностью. Теперь можно было бы говорить об окончательно сформировавшемся «стиле работы» Наштаверха. Современники по-разному оценивали его. У. Черчилль считал, что стратегические дарования и полководческий талант Алексеева вполне сопоставим с талантами двух других ведущих полководцев Первой мировой войны — маршала Фоша и генерала Людендорфа. А по мнению военного ученого А.А. Керсновского, Алексеев не отличался широтой и оригинальностью мышления, его планы страдали чрезмерно шаблонным, стандартным подходом. Более обстоятельную характеристику такому способу руководства приводил в своих воспоминаниях Верховский. По его мнению, «Алексеев, загруженный громадным объемом чисто технической работы, не мог подняться до сколько-нибудь широких обобщений. Его оперативные планы не выходили из рамок посредственности. Их достоинство состояло в том, что они были технически верно рассчитаны, проводились планомерно и не требовали от войск лишнего напряжения… Честный, мужественный, но ограниченный полководец… Для Алексеева было характерно бюрократическое руководство войсками. Ему писали донесения за номером и числом. Он отвечал директивой, тоже за номером и числом, посылаемой и сдаваемой под расписку. Большего он, старый штабной работник, дать не мог. Но ведь управление войсками не может быть сведено к бумажной отчетности».

Не соглашаясь, конечно, с такой характеристикой Михаила Васильевича, нужно заметить ее справедливость в отношении многих организационно-управленческих сторон деятельности Ставки. Вряд ли нужно ставить в упрек Алексееву то, что он смог наладить (пусть и не идеально), скоординировать сложнейшую оперативную работу, неизбежно требующую четкости, ясности и заметной доли «бюрократизма», в хорошем смысле этого слова. Примечательно, что Ставка в период верховного командования Великого князя Николая Николаевича обвинялась именно в недостаточном внимании к административной, организационной стороне работы, останавливаться лишь на «творческих» проявлениях в ущерб оперативной технике становилось бессмысленно и опасно.

Совершенно противоположную оценку давал Алексееву Бубнов, исходивший из достаточно справедливого тезиса о том, что для позиционной войны (в том виде, как она велась в конце 1915 — начале 1916 г.), в отличие от войны маневренной, нет нужды в «значительных стратегических дарованиях»: «В обстановке же позиционной войны, когда фронт протянулся от моря до моря и когда по суше невозможен никакой другой маневр, кроме лобового удара в целях прорыва фронта, стратегическое руководство ограничивается лишь выбором места и времени этого прорыва. Тут не может быть места, да и не нужна та гениальная интуиция, которая в маневренной войне побуждает великих полководцев принимать целесообразные оперативные решения в связи с постоянно меняющимися элементами обстановки. Тут, в закрепленной на долгие периоды времени обстановке, с неизменно начертанной линией фронта, нужна не гениальная интуиция, а методичный, кропотливый расчет. Тщательное изучение военно-географических условий позволяет найти наивыгоднейшее место прорыва. Подсчет же наших сил и сопоставление их с силами противника дают возможность определить, когда наступит благоприятный момент для этого прорыва, принимая при этом во внимание климатические условия (то есть состояние театра военных действий в зависимости от времени года. — В. Ц.)».

Именно поэтому, утверждал Бубнов, «для верховного оперативного руководства нашей армией в обстановке позиционной войны лучшего военачальника, нежели генерал Алексеев, трудно было бы представить. Благодаря своей исключительной вдумчивости и знанию дела, он, как никто другой, был способен всесторонне проанализировать сложившуюся обстановку и вынести наиболее целесообразное решение».

Говоря о стратегических замыслах на предстоящий, 1916 г., Бубнов отмечал, что изначально, еще до разработки весеннего наступления, Михаил Васильевич Алексеев намеревался нанести главный удар Юго-Западным фронтом, причем приоритет отдавался ударам в районе Тарнополя и Станислава. «Взявшись задело вскоре после своего назначения на должность начальника штаба Верховного Главнокомандующего, генерал Алексеев прежде всего пришел к заключению, что прорыв необходимо осуществить на Юго-Западном фронте, где нам противостояли австрийские войска и потому можно было ожидать значительно менее упорного сопротивления, чем на Северо-Западном фронте, где действовали немцы… Участок для проведения предстоящей операции был выбран такой, где сравнительно легко было осуществить прорыв и где имелась возможность развить наступление. Подход же подкреплений противника был бы наиболее затруднителен. Кроме того, при выборе участка учитывалось наличие условий, позволяющих сохранить в тайне все сложные и длительные работы по подготовке прорыва. Выбор участка, с этой точки зрения, оказался идеальным. Противник до последнего момента не заметил нашей подготовки, ведущейся несколько месяцев, что позволило сосредоточить здесь огромные боевые запасы, артиллерийские батареи и другие боевые средства.