Французский поцелуй - Эрик Ластбадер

Стиснув зубы, когда от очередного удара ребром ладони боль захлестнула плечо и спину, она удержала его ногу, усилила хватку, сужая фокус в точку. Теперь, когда она боролась за жизнь, всякая боль и страх улетучились.

Она искала и нашла нервный узел на внутренней стороне его ноги. Отчаянным усилием вбуравила ноготь большого пальца в его живую плоть чуть повыше коленного сгиба. Нога подломилась и он упал прямо на нее. Его вес давил на нее, как жар, как ожившая тень...

Задыхаясь, она вывернулась из-под него. Когда он упал на каменный пол, она ударила его локтем в солнечное сплетение, услышала его сдавленный стон, затем почувствовала его пальцы на своем лице, пытающиеся добраться до ее глаз, выдавить их.

Не тратя времени на перемену стратегии, она всадила фаланги пальцев ему меж ребер.

... Не поразит их Бог стрелою: внезапно будут они уязвлены...

Зарываясь пальцами все глубже, слыша его тихие, прямо-таки детские стоны, ощущая тошнотворный запах, исходящий из его тела...

... Языком своим они поразят самих себя...Ее рука вся в крови; его глаза выкрикивают непристойную брань в ее адрес; его пальцы, твердые, как камень, деревенеют и отпускают ее щеку.

И убоятся все человека, и возвестят дело Божие, и уразумеют, что это Его дело.

Его глаза, вперившиеся в благостные черты Богоматери из Бенва, постепенно стекленеющие.

Они сидели в доме, расположенном в трех кварталах от выставочного зала. Крис пытался заговорить о деле с М. Аспрей прямо там, но тот предостерегающе поднял палец. Он привел его сюда, в этот двухэтажный дом с низкими потолками, каменными стенами и кафельным полом. На первом этаже, где они находились, была кухня, ванная и маленькая гостиная с камином.

Дом в основном использовался как студия. Здесь стоял мольберт с чистым холстом, установленном на нем, высокий стул, на котором лежала палитра и деревянный ящик с тюбиками масляной и акриловой краской. Под ним, на полу, — банки со скипидаром.

Большую часть пространства занимал рабочий стол, над которым висели еще не законченные марионетки, целое созвездие. Наполовину скрытые в тени, они смотрели сверху на людей своими безразличными глазами.

— Я ждал вашего прихода.

Среди кукол был и дьявол — близнец того, что угрожал Коту в сапогах на витрине выставочного зала. Он был еще не закончен: кости скелета частично торчали. Но так у него был даже более угрожающий вид.

— Мосье Хэй говорил мне, что, если он, паче чаяния, умрет, то вместо него придете вы. — М. Аспрей потянул за какую-то веревочку и дьявол кивнул, как бы соглашаясь, своей частично законченной головой.

В камине все еще тлел огонек. Крис уставился на него, будто по его конфигурации хотел, как римляне, населявшие эту страну много столетий назад, угадать будущее.

— Если он сказал вам, что я приду, — сказал Крис, — то он, вероятно, присовокупил к этому, что я приду за кинжалом. Необычным кинжалом.

— Верно, — подтвердил М. Аспрей, держа в вытянутой руке Кота в сапогах, одетого в костюм арлекина, которого он прихватил с собой, забрав из витрины художественного салона. Он глядел на него с такой лаской во взоре, словно это была его дочка. — Мое первое произведение, — пояснил он, — и поэтому самое любимое.

Он достал лезвие бритвы, одним быстрым движением сверху вниз сделал вертикальный надрез и достал что-то изнутри куклы.

— Вот это мосье Хэй просил меня сохранить для вас, — сказал он, показывая кинжал. Преддверие Ночи.

Крис взял его и поднес к свету, чтобы рассмотреть хорошенько. В руке он казался неестественно тяжелым, будто выкован из какого-то таинственного, сверхтяжелого металла. — Вы знаете, что это такое?

— Я знаю только, что он сработан большим мастером, — ответил М. Аспрей. — И еще я знаю, что он представляет собой большую ценность.

Крис кивнул.

— Да, для некоторых.

По внешней части подоконника медленно прошел черный кот. На мгновение он задержался, посмотрел на них, полизал переднюю лапу, а затем спокойно прошествовал дальше. Через открытое окно вливался звон колокола церкви Богоматери из Бенва, сзывающий прихожан к вечерне.

— Лезвие выточено из имперского нефрита, — объяснил М. Аспрей. — Никогда не видал цельного куска такого размера. Я даже приблизительно не могу назвать цену. А здесь, — указал он на рукоятку, — вставлен рубин. Поднесите его к свету, и вы убедитесь, что это особо ценимый для рубина цвет, называемый специалистами «кроваво-красным». Судя по этому цвету, можно сказать, что камень добыт в Бирме. Шесть каратов вес. Вы не специалист по драгоценным камням? Тогда скажу, что камень такого размера исключительно редок.

— Вы, по-видимому, знаете все про эту штуку.

М. Аспрей улыбнулся.

— Еще бы не знать! Ваш брат попросил меня сделать с него копию.

Значит, иезуит не солгал Сутан, подумал Крис. Хотел ли Терри просто надуть покупателей или у него на уме было нечто большее?

— Ценность кинжала не имеет денежного выражения, — сказал Крис. — Это реликвия.

Я понимаю, — кивнул головой М. Аспрей.

— Тогда хорошо, что он был так надежно спрятан.

— Он и впредь должен быть спрятан так же надежно, — сказал Крис, возвращая кинжал. — Вы позаботитесь об этом?

Черный кот вернулся на подоконник. Он сел, выгнув спину горбом, нежась в последних лучах дня. Затем он услыхал что-то, испугавшее его, и мгновенно исчез. Дальний рокот водопада, когда многотонная масса воды разбивается о камни, долетел до них на крыльях легкого бриза.

Крис стоял и смотрел, как искусные руки М. Аспрей возвращали Преддверие Ночи в его убежище и начинали зашивать рану на теле арлекина.

А праведник да возвеселится о Господе и да найдет в Нем свое прибежище!

И все правые сердцем да похвалятся!

Звуки замерли вдали, и их эхо добавило теней в тени сумрачного храма. Глаза Сутан косили, как у почти укрощенной кобылицы.

На другом конце церкви коленопреклоненная фигура у малого алтаря поднялась с пола, будто не слыша шума их схватки за ангельскими голосами хора, перекрывающими все звуки внутри церкви. Теперь этот богомолец, закончив свою молитву, взял горящую свечу, повернулся и большими шагами направился к ней. Приблизившись, внезапно сунул свечу ей прямо в лицо.

— Дело еще не кончено, — сказал М. Мабюс, осклабившись. — Нет. Для тебя это только начало.

Когда Сутан отпрянула от пламени, он схватил ее за волосы и втащил назад в скопище теней у статуи Богоматери из Бенва, покровительницы путешествующих.

Свет расступался перед ним, тени льнули к нему, будто радуясь его присутствию. Сутан царапала ногтями его щеки, нос, лоб. Он ударил ее наотмашь, и она затихла. После этого он швырнул ее за мраморную статую, втиснул ее в узкое пространство между статуей и стеной.

Сутан глубоко дышала, стараясь восстановить силы и вернуть утраченное душевное равновесие. Она снова убила человека и сейчас она буквально разбухала, как губка от чувства омерзения к себе самой. Эмоционально она была близка к ужасному, холодному состоянию духа, в котором была тогда, когда острое лезвие ножа оставило страшный след поперек вен на внутренней части ее запястья. Близка к тьме, где человеческое существо уменьшается в точку, в ничто: конец мышлению, чувствам, самому бытию.

Крошечное пространство, в которое она оказалась втиснутой, еще больше располагало к рефлексии. Внутри себя она увидела тот самый черный колодец, который заставил ее тогда приставить лезвие к венам. Потому что там, внутри, не было ничего, достойного спасения, а только открытая рана, гноящаяся и зловонная.

Время сжалось до мига, свет — до отражения на выпуклой поверхности зрачка. Над ней зловеще маячило лицо врага, матерого, неумолимого, ненасытного.

Опять ее вынуждают биться самой, биться за свою жизнь. Она чувствовала жестокую хватку его рук, жесткий камень, к которому он ее прижал. Из его полуоткрытого рта шел мерзкий запах, от которого ее начинало тошнить.

Он нанес ей сильный удар в плечо. Она невольно вскрикнула и тут же почувствовала, как его ладонь зажимает ей рот, как будто пытаясь влезть туда целиком. Ей удалось увернуться, но от сильного удара по шее у нее потекли слезы, и она невольно сама подставила ему голову, чем он тотчас же воспользовался, зажав ей рот рукой, как кляпом. Чтобы она не укусила его, он придерживал ее челюсть своим мощным большим пальцем, как крючком.

Ее шея была не защищена, и, к своему ужасу, она увидела, как его лицо наклоняется к ней, рот открывается, обнажая белые, как у собаки, клыки. Дрожь пробежала по всему ее телу, когда она представила себе, как они разгрызают ее артерии, сухожилия, нервы...

Охвативший ее ужас вытеснил даже ее страх самой себя. Ее кулаки сжались, и со страшной силой она выбросила их перед собой, ударив в болевую точку, расположенную над его сердцем.