Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

Затем он обратился к фон Харбену:

— Мой уважаемый дядя Септимус Фавоний.

Септимус Фавоний поднялся на ноги, приветствуя фон Харбена с радушием и вместе с тем с нескрываемым превосходством, ибо не считал варвара, пусть даже вождя и гостя, равным себе, гражданину Рима.

Маллиус вкратце рассказал дяде о том, как он встретился с фон Харбеном. Септимус Фавоний без колебаний согласился предоставить свой кров гостю, а затем попросил Маллиуса отвести фон Харбена в его покои и облачить в новую одежду.

Спустя час Эрих, свежевыбритый и одетый под стать молодому римскому патрицию, прошествовал в покои Маллиуса Лепуса.

— Ступай в сад, — сказал Маллиус. — Я переоденусь и приду.

Проходя по дому Септимуса Фавония, фон Харбен с удивлением разглядывал необычное смешение стилей в архитектуре и в убранстве здания.

Стены и колонны следовали более простым линиям греческой архитектуры, а ковры, обои и настенная лепка явно свидетельствовали о восточном и африканском влиянии. Если последнее было вполне естественно, то откуда здесь могли взяться восточные мотивы, если Потерянное Племя на протяжении многих веков не имело никаких контактов с внешним миром, за исключением племени багего?

Выйдя в сад, фон Харбен столкнулся с очередным смешением черт Рима и дикой Африки — крыша главной части здания была покрыта черепицей, в то время как пристройки имели крыши из соломы, а небольшой домик в глубине сада напоминал хижину племени багего.

Не найдя Септимуса Фавония в саду, фон Харбен воспользовался этим, чтобы осмотреться. Сад пересекали извилистые дорожки, усыпанные гравием, вдоль которых росли кусты, цветы и вековые деревья.

Захваченный открывшейся его взору красотой фон Харбен с волнением двинулся по дорожке. Обогнув высокий декоративный куст, он неожиданно оказался лицом к лицу с юной девушкой.

При виде незнакомца девушка удивилась и широко распахнула глаза. Они застыли на месте, внимательно разглядывая друг друга, и фон Харбен осознал, что никогда прежде не видел такой красавицы.

Первой тишину нарушила девушка.

— Кто ты? — тихо спросила она.

— Я чужеземец, — ответил фон Харбен. — Прости, что нарушил твоё уединение. Мне казалось, что в саду никого нет.

— Кто ты? — повторила девушка. — Я вижу тебя впервые.

— И я никогда не видел девушку, подобную тебе, — проговорил фон Харбен. — Может, ты мне снишься? Может, тебя и не существует вовсе, ибо кажется невероятным, чтобы такая, как ты, существовала в мире реальных вещей.

Девушка зарделась.

— Ты не из Каструм Маре, — сказала она. — Это видно сразу.

Тон её стал сухим и надменным.

— Ты обиделась? — огорчился фон Харбен. — Извини. Я не хотел. Просто, увидев тебя, я растерялся от неожиданности.

— Разве так себя ведут? — укорила его девушка. — Однако глаза твои улыбаются.

— Так прощаешь?

— Сначала ответь, кто ты и что привело тебя сюда. Я должна знать, враг ты или варвар. Фон Харбен рассмеялся.

— Маллиус Лепус, который пригласил меня сюда, утверждает, что я варвар, но если даже это не так, то я гость Септимуса Фавония, его дяди.

Девушка дернула плечиком.

— Меня это не удивляет. Мой отец славится своим гостеприимством.

— Так ты дочь Фавония?

— Да, — ответила девушка. — А теперь расскажи о себе.

— Меня зовут Эрих фон Харбен. Я из Германии, — ответил молодой человек.

— Германия! — воскликнула девушка. — О ней писали Цезарь и Сангвинариус. Твоя родина, наверное, очень далеко отсюда?

— Сейчас она кажется мне дальше, чем когда-либо, — сказал фон Харбен. — Тысячи миль ничто по сравнению с веками, которые нас разделяют.

Девушка наморщила лоб.

— Не понимаю, — сказала она.

— Вполне естественно, — заметил фон Харбен, — и и твоей вины в этом нет.

— Ты, разумеется, вождь?

Фон Харбен не стал опровергать предположение девушки. Поведение встреченных им патрициев говорило о том, что в Каструм Маре существуют четкие социальные различия. Так, обычного варвара ставили гораздо ниже, чем варвара титулованного. Гордясь своей национальной принадлежностью, фон Харбен ясно видел всю разницу, существовавшую между европейскими варварами времен Цезаря и их просвещенными потомками двадцатого века, однако и сознавал, что ни за что не сумеет убедить этих людей в том, что со времени написания их истории произошли разительные перемены. Кроме того, он вдруг поймал себя на том, что очарован прекрасными глазами и точеной фигурой этой прелестной девушки из далёкого прошлого.

— Фавония!

Фон Харбену с трудом далось её имя.

Девушка вопросительно взглянула на него.

— Что?

— Какое чудесное имя, — проговорил он. — Никогда не слышал его раньше.

— Тебе нравится моё имя?

— Очень. Правда-правда.

Девушка нахмурилась. У неё были красиво очерченные брови, а лоб говорил о живом уме, сквозившем также в выражении её глаз, манерах и речи.

— Мне приятно, что тебе нравится моё имя, хотя и не понимаю, почему я должна этому радоваться. Ты утверждаешь, что ты варвар, а держишься и выглядишь как патриций, хотя ведешь себя дерзко с незнакомой девушкой. Так и быть, на первый раз прощаю.

— Обещаю вести себя по-варварски, — неловко пошутил фон Харбен. — А может, я и есть варвар? Может, ты снова простишь меня, если я скажу, что ты самая красивая из всех девушек, которую я когда-либо встречал, и единственная, кого я мог бы…

Он замялся.

— Мог бы что?

— Даже варвару не приличествует говорить того, что я только что сказал девушке, с которой знаком двенадцать минут.