Число зверя - Андрей Баширов

— А как же генератор, ведь менты найдут его и могут определить, что он послужил источником частот возбудившим собаку.

— Не боись, через минуту от него один пепел останется и батарейка в обгоревшей пачке от сигарет. А завтра уборщица или жители дома выкинут ее в мусоропровод. Кстати, даже если бы его и обнаружили, ты можешь представить хоть одного мента, который мог связать эту обгоревшую пачку на лестничной клетке с тем, что произошло внутри закрытой квартиры?

— А если бы у соседей нашего клиента тоже была собака, значит, и она накинулась бы на своего хозяина?

— Давай не будем о грустном. Подкинь меня до “Детского мира”, я давно хотел своей дочурке одну игрушку купить.

— Куклу что ли?

— Нет, она у меня мелко нарезанными газетами в банковской упаковке не интересуется, ей все больше джипы подавай[16].

***

Раздавшийся в тишине телефонный звонок заставил Николаева вздрогнуть. Он оторвался от своей писанины, поднял трубку и сказал, пародируя автоответчик:

— Говорит коммунальная квартира номер тринадцать. Хозяев нет дома. Если вы хотите оставить сообщение, то надиктуйте его на магнитофон и засуньте вместе с ним под мою дверь.

— Хватит юродствовать, — раздался в трубке голос Константина Григорьева.

— По — моему, ты говорил, что это я тебе первый позвоню? — сказал Сергей.

— Ладно, извини, но ты меня тоже должен понять она же у меня проходит чуть ли не как главный свидетель по делу.

— Хватит оправдываться, тем более, что это у тебя не очень убедительно звучит. Говори, лучше, зачем ты мне звонишь? Ты же просто так ничего делаешь.

— Я никак не могу найти одного вашего писателя — Германа Хара. Я тебя о нем спрашивал. По тому адресу, что прописан, он не проживает, а соседи и в секретариате Союза писателей говорят, что не знают его нового адреса. Может, ты через своих приятелей — литераторов разузнаешь, где его можно найти?

— Пожалуй, я и сам знаю, где он. Во сколько начинают отпускать из медветрезвителей клиентов?

— Часов в восемь — девять. А тебе зачем? — удивился Григорьев.

Николаев взглянул на часы и ответил:

— Дело в том, что если он вчера хорошенько поддал в ЦДЛ, то сегодняшнюю ночь провел в ближайшем в нему медвытрезвителе. Но, так как сейчас уже одиннадцать, то он должен направляться к себе в Переделкино. Он там живет у кого‑то на даче.

— А ты знаешь у кого? Переделкино ведь большое.

— Можно позвонить, узнать.

— Сделай, а?

— М — да, — тяжело вздохнул в трубку Сергей, — сначала оскорбляют, а потом бросаются к тебе с разными просьбами.

— Ладно, я же извинился. Позвони. Может, и съездишь со мной? А то я там никого не знаю, а мне хотелось бы переговорить с ним в непринужденной обстановке, пока ребята из организации покруче до него не добрались.

— Даже так? Что же он такое натворил?

— По дороге расскажу. Готов даже на бутылку разориться.

— Ладно. Только я на своей тачке туда не поеду. По этой трассе гаишников целая куча, а я техосмотр уже лет пять не проходил, да и бак пустой.

— Я возьму служебную. Буду у тебя через сорок минут. Успеешь разузнать?

— Попробую.

— Я подниматься не буду, просто водитель посигналит, когда мы подъедем.

— Хорошо, до встречи, — Николаев положил трубку и только сейчас вспомнил, что обещал Марине Федоровой спросить у Григорьева насчет ее записной книжки.

***

Николаев дотронулся до плеча водителя и сказал:

— Там, на горочке, метров через сто, будет магазин, притормози возле него.

— Это еще зачем? — поинтересовался Григорьев.

— Ты же обещал на бутылку разориться, а здесь самая дешевая во всей округе водка. Я о твоем благосостоянии беспокоюсь.

— Я думал, что ты без корыстных побуждений помогаешь следствию, а ты…. — Константин разочаровано махнул рукой и полез в карман за кошельком.

— Это не для меня, а для твоего клиента. Я же знаю своего брата — литератора, он сейчас с жуткого бодуна, поэтому без ста граммов с тобой и говорить не будет. Пошлет в одно место и все.

Возле магазин Сергей встретил Бориса Никитина и узнал от него, что Германа Хара видели в доме творчества писателей. Потратив почти час на поиски, они нашли Германа сидящего среди литераторов в местном баре расположенном в полуподвальном помещении старого корпуса дома творчества. Сергей и Константин взяли по чашке кофе и подсели к веселой компании, сидевшей за несколькими сдвинутыми столиками. Разговор шел о предстоящих выборах, ситуации в стране и новых политических анекдотах, и все это, как обычно в таких случаях в России, обильно запивалось горячительными напитками. Налили и Николаеву с Григорьевым, они, в свою очередь, выставили на стол купленную в местном магазине бутылку водки. Константин хотел было отказаться от выпивки, но Сергей шепнул ему, что бы он особо не выкаблучивался, а то никто с ним и разговаривать не будет.

Сидевшие за столиками болтали каждый о своем, не особенно рассчитывая на то, что их кто‑либо слушает. Было такое ощущение, что люди просто стремились выговориться, опасаясь, что если на выборах победят коммунисты, тогда особенно не поговоришь. Сергей особенно не прислушивался к этому пьяному трепу, до него долетали лишь обрывки анекдотов и каких‑то странных монологов.

— … Раньше русские князья, пытаясь прийти к власти, ездили за ярлыками в Золотую Орду, а теперь наши кандидаты в президенты летают за благословением в Америку. Продают на корню матушку — Россию…

— … А, вот, еще один анекдот. “Идет президент по Красной площади, подходит к нему нищий и говорит: “Борис Николаевич, подайте, пожалуйста.” “Да как же я тебе подам, — удивляется президент, — у меня ни мяча, ни ракетки нет.”

— … Нет, нет, все было не так. Мы приезжаем к нему, а он встречает нас возле ворот дачи в стельку пьяный. Я у него спрашиваю, что произошло, ты же не пьешь. А он отвечает, что, мол, я‑то сам не пью, а вот герой моего нового романа запил. А писатель должен жить жизнью своего героя…

Несколько человек за столом, в том числе и Герман Хара, рассмеялись. Сегодня он был в лучшей форме, чем при первой встрече с Николаевым в ЦДЛ.

Григорьев толкнул локтем в бок Сергея и тихо сказал:

— Мне надо с ним поговорить.

— В чем дело, давай.

— Народа много. Мне хотелось бы с глазу на глаз, в непринужденной обстановке, не говоря о своей принадлежности к органам.

— Ничем не могу помочь, пока они все не выпьют, никто и с места не сдвинется. Да не дергайся, ты же отпустил водителя до половины четвертого.

Рано или поздно все, в том числе и водка, заканчивается, и как и говорил Сергей, народ потихоньку начал расходиться. За столом, кроме Григорьева с Николаевым, остались только Герман Хара и какая‑то поэтесса.

— Извините, — обратился к писателю Константин, — по — моему, это у вас был рассказ о шестьсот шестьдесят шестом маршруте?

— Да, — кивнул Герман и погладил свою бороденку.

— А почему шестьсот шестьдесят шестой?

— “Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть”.

— Откуда это?

— Как, откуда? — Взглянул с изумлением на следователя литератор. — Из книги откровений святого Иоанна Богослова. Глава тринадцатая, параграф восемнадцатый.

— А чем это грозит нам? — Не отставал Константин.

— По редким намекам в старинных летописях можно догадаться, что одно из пришествий антихриста приходилось на первое тысячелетие от Рождества Христова, год шестьсот шестьдесят шестой. Косвенным подтверждением этого служит и отсутствие какой‑либо достоверной информации о том периоде истории. Европа и весь мир как бы провалился в небытие, все было порушено, уничтожено. Не зря церковники в более поздние времена, особенно в средние века жгли целые библиотеки, где был бы обнаружен хоть какой‑нибудь намек о событиях тех лет. Они постарались уничтожить любые упоминания о дьяволе и его царствии.

— Может быть они были правы, что так делали, но причем здесь наше время? В ближайшие годы у нас не предвидится ни одного года с тремя шестерками.

— Вы так думаете? — Герман Хара взял лежащую на столе салфетку и вынул из нагрудного кармана ручку. — Напишем число тысяча девятьсот девяносто девять, а затем перевернем его. Ну‑ка, что здесь написано?

— Три шестерки и единица.

— В черной магии не имеет значения, как написан какой‑либо знак — слева направо или вверх тормашками. Важно его начертание. Вот так‑то, — тяжело вздохнул Герман Хара. — Вот такие, понимаешь, пироги.

— О, Боже! — Всплеснула руками внимательно слушавшая их разговор поэтесса. — Неужели ты думаешь, что это может повториться?

— А как же тогда человечество пережило девятьсот девяносто девятый и тысяча шестьсот шестьдесят шестой года? — Усмехнувшись, спросил Григорьев.