Ночные тайны королев - Жюльетта Бенцони

Свадьбу сыграли четырнадцатого октября 1711 года в Торгау, где русский священник в присутствии царя, польской королевы, канцлера Головкина и семейства Вольфенбютельского герцога обвенчал царевича с принцессой Шарлоттой.

К сожалению, через два дня после свадьбы произошел случай, который огорчил Алексея и убедил его в том, что жена навсегда останется ему чужой. Петр сказал, обращаясь к сыну и указывая на Шарлотту:

– Я теперь возлагаю всю свою надежду на влияние умной жены твоей; если ты не исправишься и не откажешься от старых обычаев, то навсегда останешься негодным.

Царевич настороженно взглянул на Шарлотту. Отныне он видел в ней доносчицу и предполагал, что она часто жалуется на него царю.

Однако же Алексей исправно выполнял свой супружеский долг, и у него родился сын, маленький Петр.

Итак, в России теперь были два возможных претендента на престол, два тезки – сын царя Петр Петрович и сын Алексея Петр Алексеевич. И государь решил навсегда удалить старшего сына от трона. В 1715 году, после смерти царевны Шарлотты, Петр передал Алексею большое письмо, в котором указывал на его полную и вопиющую неспособность к делам и требовал либо исправиться, либо отказаться от надежды когда-нибудь сделаться царем.

Получив послание отца, Алексей пришел в отчаяние. Он поспешно собрал своих постоянных советников: Лопухиных, Вяземского и офицера Кикина (последний был поистине злым гением Алексея, потому что давал ему самые что ни на есть дурные советы).

– Отец не пощадит меня, – сказал царевич. – Что же предпринять?

И ему посоветовали отречься от престола, но лишь для вида, а потом действовать по обстоятельствам.

Царевич написал Петру короткое почтительное письмо:

«Государь и отец!

Ваш сын действительно чувствует себя неспособным управлять государством и просит своего царя лишить его престола и завещать его второму сыну, родившемуся от царицы Екатерины. Сын ваш для себя просит только, как единственную милость, назначить ему пенсию для существования».

Царь рассердился. Он сам никогда не сдавался без борьбы, и покорность сына не могла прийтись ему по вкусу. К тому же она показалась царю подозрительной. И он написал сыну второе письмо:

«Ты в твоем ответе говоришь только о наследстве и не отвечаешь на то, что меня всего более занимает, – о твоей неспособности, о твоем равнодушии к общему благу…

Все знают, что ты ненавидишь мое дело, что ты после меня разрушишь все, что я сделал для моего народа. Невозможно, чтобы ты оставался негодным, ни рыбой ни мясом. Переменись, покажись моим достойным наследником или будь монахом; иначе дух мой не успокоится, особенно теперь, когда мое здоровье слабо. Дай ответ письменно или словесно. Если не послушаешься, то я с тобой поступлю, как с простым преступником».

– Клобук к голове не гвоздем прибит, – сказал Кикин. – Ты, царевич, законный наследник, таким и останешься. Пробьет еще твой час! – И Алексей короткой запиской известил отца о своем намерении уйти в монастырь.

Петр как раз в это время собирался в Мекленбург. Он пришел к сыну в крайнем раздражении и сказал:

– Не торопись. Ты еще молод, ты можешь вернуться на верный путь. Подумай, я буду ждать шесть месяцев.

Как только отец уехал из Петербурга, Алексей, который давно уже намеревался спастись от царя где-нибудь за границей, приказал верному Кикину провести переговоры с австрийским императором. Когда миновали отпущенные отцом полгода, царевич отправился к Меншикову, взял у него паспорт и деньги – якобы для поездки в Мекленбург, к государю, захватил с собой любовницу, крепостную девку Ефросинью, и поехал в Вену.

Император Карл VI, женатый на сестре Шарлотты, попал в крайне неудобное положение. С одной стороны, ему не хотелось обижать отказом наследника российского престола, просившего заступничества; с другой – он опасался гнева царя Петра. Карл размышлял – а на время укрыл беглеца в Неаполе. Там-то и разыскал его Петр Андреевич Толстой, отправленный царем по следам потерявшегося на просторах Европы сына. Льстивый и лукавый царедворец убедил Алексея добровольно вернуться в Россию.

Алексей прилюдно, в церкви, отрекся от всяких прав на престол и был прощен отцом – но с тем, чтобы он назвал имена своих единомышленников, всех тех, кто посоветовал ему бежать. Алексей назвал их.

Началось следствие, давшее такие результаты, каких Петр вряд ли ожидал. Он узнал о непримиримой вражде сына к себе и о том, что окружавшие царевича люди убеждали Алексея действовать против государя. Короче говоря, царевич являлся средоточием, вокруг которого группировались все недовольные политикой Петра и с которым они связывали свои надежды на будущее.

Была допрошена и родная сестра царя Мария Алексеевна, видевшаяся со своим племянником Алексеем, когда он был за границей, и всегда подозревавшаяся в сочувствии бывшей царице Евдокии. Неизвестно, что такого страшного рассказала Мария Алексеевна, но сразу после ее допроса в феврале 1718 года в Суздаль был отправлен царский гонец – дабы проверить, нет ли у старицы Елены каких подозрительных бумаг.

Того, что увидел посланец в монастыре, оказалось довольно для нового витка дела, которое приобрело совершенно скандальный характер.

Оказалось, что Елена, в миру Евдокия, жизнь вела вполне свободную, почти светскую, ни в чем себе не отказывала и не возражала, когда священники молились за нее как за царицу Евдокию. Разумеется, никакого заговора, имевшего целью раньше времени посадить на престол Алексея, и в помине не было, но зато старицу Елену уличили в любовной связи с неким офицером по фамилии Глебов.

Этот молодой капитан явился в Суздаль, чтобы набрать солдат в царево войско. Бог весть, каким образом он оказался в девичьем монастыре, но ему на глаза попалась бывшая царица, замерзавшая в ту лютую зиму в своей келье без шубы. Капитан сначала преподнес ей шубу, потом получил от нее записку с благодарностью и наконец сделался ее любовником.

Во время их частых разлук Евдокия, которой было уже за сорок, писала Степану Глебову столь же нежные письма, как когда-то Петру.

«Свет мой, как мне жить без тебя? Мой бесценный, мое сокровище, лапушка, ответь! Приди ко мне завтра, не дай умереть от тоски… Пришли мне, мое сердечко, кафтан, который любишь носить, кусок хлеба, от которого кусал…»

Глебов был то ли наивен, то ли крайне тщеславен и потому не только сохранил все эти послания, но еще и сделал на каждом пометку – «письмо царицы».

Разумеется, бедолагу привезли в Москву и долго пытали, требуя, чтобы он признался в участии в заговоре. В дело шли и кнут, и дыба, и раскаленные щипцы, и тяжкий молот для крушения ребер. Но Глебов ни в чем не признался. Зачем ему было брать на душу грех лжи? Он знал, что все равно обречен.